Рассказы про охоту в тайге – Авторские рассказы об охоте / Сибирский охотник

Рассказы промыслового охотника. / Сибирский охотник

Карпов А.В. 

Охота на медведя

Скрип двери и шёпот входящего в зимовьё отца: «Медведь!» мгновенно заставил меня вскочить с жёстких нар и забыть о разболевшейся голове.

— Где?

— Вон там вышел, — спокойно произносит отец, показывая рукой на противоположный берег и вслушиваясь в гомон лаек.

— А где собаки?

— Вулкан переплыл, остальные — не знаю.

Сомнения, конечно, есть. Если косолапый видел человека и хватил чутьём людского духу, то его никакой сворой не остановить, а бегать за ним по тайге — занятие неблагодарное.

Но накатывающийся собачий лай не умолкал.

Мысли — чётко и быстро: «В магазине карабина пять патронов. Всего пять! А вдруг?.. Ружьё отцу для подстраховки, «Белку» не берём — лучше двустволку двадцать восьмого».

Сдёрнул с гвоздя, переломил — пусто: «Чё-о-о-рт! Где патроны!?»

Прыжок к рюкзаку с боеприпасами.

Четыре пулевых из патронташа вон, два — в стволы, два — в карман, пачку карабинных — туда же. Готов!

Отец тоже — лодка уже на воде, он — с шестом.

Ширина речки пятнадцать метров — четыре толчка в полтечения опытной рукой. Зверь на острове, заросшем ивняком и ольховником. А за островом старица глубокая, сверху упирающаяся в огромный залом.

А собаки орут всё слышней, да не отрывисто и заливисто, как на собольку какого, а как в трубу, с придыханием, — на зверя лютого.

Ткнулись в гальку косы в начале острова. Режу кустами к залому, а тут деваться некуда — взбирайся на него и сотню метров скачи, аки гимнастка на бревне. И не слышно теперь лая — поток водяной всё заглушает.

Зато увидел: стоят себе Лайка со Шпаной, как на картинке, семейной парочкой, на косе повыше порога, рты, как в немом кино разевают и головами крутят. А сыночек их Загря мечется как угорелый по кромке воды, на рёв исходит.

А Вулкашкин-то-таракашкин каков? А? Держит косолапого так, как мало кто может. Он мишку специально до чистого места допустил, чтобы кусты да валежник не мешали, и только тут свою дикую пляску затеял. Он его не за штаны — не-ет! Он ему в морду лезет!

А медведю-то деться куда, когда бестия рыжая длинноногая так и норовит за кожанку носа хапнуть?

Метров с четырёх начинает, на полных ногах ещё. Но чем ближе к зверю, тем ниже задние лапы подгибаются, а как к морде, так уж ползёт, припав и на передние ноги. Не выдерживают мишкины нервы — как врежет лапой когтистой, но в пустоту только — нет уж там никого. Летит в тот миг кобель хвостом вперёд, как пробка из бутылки в Новый год. Приземлится и снова на приступ. В иной раз всё, кажется, достал его медведь, но нет — живой, бродяга.

Нет времени на собак смотреть — всё вниманье залому. Здесь, под ногами, главная опасность. Краем глаза уловил, что Загря прыгнул в воду, его чёрная голова мелькает в кипи порога — то появится, то исчезнет.

Мне ему не помочь, но есть шанс, что пронесёт его мимо залома и ниже на косу выкинет.

Ближе к концу залома, где самая стремнина с пеной вбивает в него летящую воду, вынырнула Загрина голова, и он с ходу лапами ловится за склизлое бревно. Но поток такой бурный, что добычу свою просто не выпустит — он собаку под бревна тянет — топит, топит, в пучину засасывает. И видно, что из последних сил кобель держится. Долго-долго не видно Загри, сердце уж сжалось от безвозвратной потери. Но вынырнул вдруг, появился чуть ближе, с ходу цепляется лапами за бревно, подтягивается, как заправский гимнаст, и в секунду уже наверху. Рванул, семеня, — с бревна на бревно, на ходу пытаясь сбросить с себя лишнюю воду. Молодец! Вот сейчас начнётся настоящий концерт! Теперь они спляшут-споют дуэтом так, что мишке мало не покажется!

Загря тоже солист, каких поискать, но партия у него своя, от вулкановской отличная. Он зверю в морду не лезет, он у всех… промежность рвёт! Шкурка там у зверя мягонькая, волосатость низкая — он этим и пользуется. С ним одна лишь проблема была — позволял себе нажраться до отвала тем, кого положит.

Почти конец залома — лишь два бревна впереди. Кинул взгляд вдоль берега туда, где идёт первобытный танец в исполнении одного медведя и двух собак.

Подскакивая на дыбы, сотрясая жирным студенисто трясущимся телом, с разворотом то в одну, то в другую стороны, в попытке поймать хоть одного из кобелей, крутился огромный медведь, размером с небольшого бегемота.

Вот он загнал свой зад в кусты, защищаясь только против рыжего Вулкана и бросая быстрые взгляды в сторону Загри, ловящего удобный для атаки момент.

Но вдруг увидел медведь основного противника, стоящего с карабином на бревне, — меня увидел. И вмиг собаки превратились для него лишь в назойливых мух, надоедающих своим жужжанием. «Стреляй! Сейчас пойдёт — собаки не остановят!» — это главный мой рассудочный голос.

Но только башку одну видно, а лоб не прошибёшь! Нету тела, нету — деревьями и кустами закрыто.

Хоть бы палку для упора! С руки — самый сложный выстрел! Ну да ладно!

Бах! — толчок отдачи заслоняет стволом мишень, но медлить нельзя и быстро передёргиваю затвор. Медведь голову поднял и вверх её тянет, в самое небо.

Бах! — пуля уходит в то место, где долю секунды назад было ухо зверя.

Бегу через кусты и слышу, что рвут собаки его, бедного. Без лая, с одним звериным рычанием, от которого мороз по коже. С умопомешательством, присущим лайкам.

Подскочил, ещё остерегаясь, с готовым к выстрелу карабином у плеча.

Лежит Топтыгин на спине, лапы с чесалками мощными в разные стороны разбросав. Чёрный между задних ног у него — морда и манишка белая уже в крови вся, а рыжий шею разгрызает, шерстью отплёвывается.

— Фу-у-у! Нельзя-а-а!!!— но плевать им на меня — это их добыча.

— Пошёл отсюда! — откидываю обезумевшего Загрю сапогом и замахиваюсь на него прикладом. Но всегда послушный и ласковый пёс, не обращая на меня внимания, вновь со звериным рыком вгрызается в медвежью плоть.

Что делать? Как их остановить? — палками по хребтам у нас не принято!

Положив карабин, хватаю Загрю одной рукой за шкирку, другой сгребаю шкуру у крестца и в два прыжка — к ближайшей яме с водой. Вскидываю его над собой — и в воду, с полного размаха — брызги в разные стороны. Но не повлияло это на него — рванул он между ног опять к медведю.

Ловлю его и снова в воду — теперь уже топлю, удерживая сапогом.

Он бьётся, бедный, под ногой, но мне его надо в чувство привести.

Выдернув из воды, глянул в глаза — добрыми стали, такими как всегда. Потрепал за ухом, похлопал по боку и отпустил.

Теперь ко второму — ванну от бешенства устроить! Но с этим сложнее, у него характер такой, что и хапнуть в этом состоянии может.

Но ничего! Справимся!

Уже выкупал Вулкана, когда заметил подходившего с ружьём наизготовку отца.

— О! Так он добрый, а мне показался небольшим, — говорит отец, обходя добычу.

Я тоже начинаю внимательно разглядывать поверженного хозяина тайги. И замечаю, что грудная клетка у него ходит! От дыхания ходит!

— Папа, дай нож.

— Нож? — растерянно спохватывается отец, — а я не взял! Топор вот.

Грех-то какой! Грех! — щемит сердце от того, что сразу зверя не добил, хотя и понимаю, что душа его давно уже на небесах.

— Ружьё, — протягиваю руку к отцу, беру у него ружьё, спускаю предохранитель, прикладываюсь и стреляю в ещё спокойно бьющееся сердце.

После выстрела собаки замолкают, отходят, устраивают себе лёжки и как ни в чём не бывало, принимаются себя вылизывать.

Отец подходит к голове медведя, поворачивает её носком сапога и начинает внимательно что-то разглядывать. Потом ставит ногу на голову как на мяч, с усилием её перекатывает и только после этого произносит:

— Ладно ударил — точно между глаз. Пуля срикошетила, но череп хрустит — развалился.

Подхожу к медведю, встаю перед ним на одно колено и, похлопывая его по груди, прошу и за собак, и за себя:

— Прости нас, дедушка Амикан!

Вулкан

— Чего это они там? — с напряжением в голосе, вслушиваясь в странный лай собак, спрашивает подошедший сзади отец.

— Сам не пойму! — лихорадочно пытаясь сообразить, что там произошло, отвечаю я.

Все лаи собак в тайге тебе известны и давно изучены — опытом наработаны. Их, в общем-то, и немного, но все разные, как разные и сами собаки с их манерами облаивать зверя.

Наших мы понимаем без переводчика: взлаяла собачка коротко раз или два, считай, что на рябчиков напоролась; начинает редко лаять — отдельными гавками, а потом колокольчиком беззлобно зазвенела — считай бельчонку нюхтит, бегая от дерева к дереву, от посорки к посорке и наконец увидела; лают «у чёрта на куличках» — скорее всего соболь, хотя тут от собачки зависит, от её пристрастий. Сучки, бывает, такое вытворяют: вроде за соболем пошла, — бежишь за ней километра три, а она белочку лает. И не знаешь, бить её этой белкой или миловать. На следующий день то же самое — голосит лайка в горе, где километр через гарь лезть надо. «Всё! — думаешь, — если там белка, издевательств её терпеть больше не буду!» Подходишь — соболь. Да такой котяра! «Ну, угодила, хорошая моя!» — радуешься до следующей белки, найденной на пределе слышимости.

Иные пишут и говорят: «А я вот точно по голосу различаю — белка там или соболь!» Но лукавят они, думаю, для форсу больше болтают. Скольких собак-пушников слышал-переслышал, — различий до сих пор не понимаю. Может, конечно, мне и не дано.

Вот глухаришек лаять — это наука особая и далеко не всем собакам доступная. Глухари, как чувствуют, вроде, под какой собакой сидеть, а от какой срываться. Иная всего пару раз «гав» скажет, а он уже полетел. Другая беснуется внизу, дерево грызёт, запрыгнуть на него пытается, а глухарь лишь внимательно за ней наблюдает и обязательно тебя дождётся. Лучше всех у нас Вулкан их лаял, да так, что думаешь: «Это больше, чем природа! Тут интеллектом попахивает!» Он глухаришку найдёт, сядет под другое дерево, метрах в пятнадцати-двадцати от того, где тот сидит, и орёт как придурок, да длинно так: «Га-аф!», секунд через десять снова «Га-аф!», потом снова… Идёшь к нему и думаешь, что он просто спятил. Да и не ты один, — другие собаки прибегут, издаля на него посмотрят — только что пальцем у виска не крутят и дальше подадутся. А ты всё же усомнишься в своём диагнозе и давай поверху глазеть. Взглядом на птичку наткнешься, так сам обалдеешь. Но это только первый раз — потом привыкнешь.

Копытные — это статья особая. К ним и отношение разных собак разное. Есть такие, для которых и нет вроде ни лосей, ни оленей. Таким собачкам на пушной охоте цены нет, не отвлекает их ничего от основного занятия. Иной, бывает, хвастается:

— А вот у меня кобель зверовой — сохатого влёт берёт! Ничего ему больше не надо!

— Ну, раз ничего другого не надо, так ты сохатых одних и гоняй, что толку его по соболю пускать? — ответишь.

На соболёвке с такой собакой маята одна. Ты пару раз из-под неё зверя возьмешь и, если ей понравилось это занятие, то, считай, собаку будешь только ради лосей и кормить. Пропала она теперь для соболёвки. Тут как не крути, одно её ждёт — смерть на рогах или под копытами любимого объекта, либо от руки хозяина, которому надоест постоянно терять работника и от него зависеть.

В тайге ведь жизнь выбора тебе почти не оставляет. И сантименты там неуместны, поскольку всё бытиё направлено в сторону жёсткого рационализма, где та же собака, пусть она друг и товарищ твой, подлежит неизбежной ликвидации, если её поведение противоречит промысловому уставу. И вина за потерю хорошей собаки чаще лежит не на ней самой, а на её владельце из-за того, что это он не просчитал возможных последствий от каких-либо собачьих деяний. Не очень часто встретишь собачку, составляющую единое целое со своим хозяином, когда не ты под неё подстраиваешься, а она под тебя. Когда она, как добрая жена или мать, чувствует, что тебе в тот или иной момент надо — то ли мясо добывать, то ли соболюшек гонять. И этого никаким битьём добиться нельзя — одной лишь любовью к ней, за которую она тебя возблагодарит во сто крат своей работой.

Чаще всего встречу с копытным слышишь только собачьим взрёвом «Ававававав!», а дальше последует молчаливая гонка, продолжительность которой зависит как от собаки, так и от зверя. Обычно от лайки срывается любой зверь, а дальше всё зависит от того, что у него на уме. Согжои, лосихи с тарагаями и косули по лесостепным местам идут от собак безостановочно, а изюбришки да кабарожки, где они есть, — те могут на отстой заскочить, если имеется он поблизости.

Встают бесстрашно под собакой в основном только быки — сохатые, которые силу за собой чувствуют и собака для них вроде как и не угроза вовсе. Этот смело в бой вступит и кто из них ту битву выиграет, никто не ведает. Чем больше агрессия зверя, тем больше агрессия собак. Иная не только на хребет запрыгнет, но и на носу у сохатого повиснет, но такие долго не живут. Хороша собачка та, которая заигрывает со зверем, вроде как балуется. Чуть потявкает, приближаясь, и отбежит, с другого боку зайдёт и снова потявкает. Да если она ещё и масти светленькой, а не черна как голяшка, так под такой собачкой любой зверь встать может — поиграться. И лай всегда по зверю характерный, не ровный, а переменчивый и злости разной, без которой здесь не обходится.

По медведю лай другой, от всех отличный. Тут сразу поймёшь, на кого товарищи собаки напоролись. На него и не лай, вроде, а вой какой-то нутряной, у-ух! — неприятный. Правда для иных собак, таких как мой Шпана, их как и копытных, не существовало. Так, разве что, побрехать в ту сторону, за компанию с другими собаками.

Я это, конечно, только о своих собачках толкую, — с вашими, может быть, всё по-другому.

Лай действительно был странным. Вначале взревел Вулкан — пронзительно и азартно, как по видимому зверю, но вскоре к нему присоединился Шпана, и тон лая заметно возрос, перейдя в визгливую, задыхающуюся от задора фазу. Потом он вдруг резко замолк, выждал какое-то время и возродился звуками драки.

— Это живой соболь в капкане! — почти одновременно озвучиваем мы свою догадку. Эта мысль срывает нас с места и заставляет бежать к собакам.

И я уже точно знаю, в каком капкане соболюшка: на той стороне Дикой, на угоре, — высокий капкан. Потому они сразу и не смогли до него добраться. И мне жалко этого соболя, жалко. Не из-за потери добычи, а из-за бестолковой утраты живого существа. Я злюсь на собак из-за того, что они живодёры и сволочи, хотя и осознаю, что не будь они такими, не видать бы нам соболей вообще.

Уже поднялся на террасу и вышел на лыжню чудницы, когда драка, судя по звукам, была завершена, и мне навстречу, из-за поворота, появляется Шпана с видом нашкодившего, но осознающего свою вину собачьего субъекта, держа в зубах заднюю половинку соболя. Отлично понимая, чем может ему грозить наша встреча, он загодя благоразумно сходит с лыжни и, поджав хвост, вжимаясь всем телом в снег, лишь бросая в мою сторону косые взгляды, начинает по склону меня обегать. Мой замах на него таяком и вырвавшаяся тирада о том, что я думаю конкретно о нём и о собаках вообще, придаёт ему заметное ускорение. Обежав меня, Шпана вновь выскакивает на лыжню и спешит к приближающемуся отцу. Но, не добегая до него десяти шагов, аккуратно, как бы с поклоном, кладёт перед ним остатки соболя, выслушивая заодно и его тираду, из которой можно различить только «…гад такой!..», и скрывается с наших глаз.

Вулкашкин же, как ни в чём не бывало, со спокойным выражением на морде, лежит чуть поодаль от ловушки и нагло жрёт сойку, когда-то подвешенную под капкан в качестве дополнительной наживки. И всё его обличье говорит нам о том, что он тут товарищ сторонний, он, вот де, только мимо пробегал и увидел валяющуюся внизу под капканом птичку и, дабы добру не пропадать, решил её съесть; что он не имеет никакого отношения к оставшейся в капкане лопатке соболя, а про весь истолченный в округе снег, забрызганный кровью, он и знать не знает и ведать не ведает. Не особо обращая внимание на наши высказывания, он дожёвывает свою нечаянную добычу и, отойдя чуть поодаль, усаживается и принимается внимательно наблюдать за своими двуногими коллегами.

А мы приступаем сначала к хаотичным, а потом планомерным поискам второй половинки соболя, перерывая снятыми лыжами весь снег в тех местах, где нынче ступала нога собаки. Но это занятие нам успеха не приносит, и вскоре мне становится ясно, что ничего мы здесь не найдём. Об этом же говорит хитренькое лукавство в глазах Вулкана, который, по-моему, скоро должен начать ухмыляться, приговаривая: «Ищите, ищите! Авось обрящете!»

— Ну, он же не должен его съесть?! — негодует отец, и я прошу его уйти в зимовьё и увести с собой собак.

Увидев, что поиски прекратились и мы намерены тронуться в путь, Вулкан с радостью победителя срывается с места и исчезает по путику в сторону зимовья. А я вновь осматриваю всё в округе и, не найдя вблизи ловушки ничего подозрительного, с чувством обманутого человека разворачиваю лыжи домой, вглядываясь по сторонам в надежде разгадать собачий подвох.

Вскоре замечаю чуть потревоженный снег на кусте, вплотную примыкающему к большому кедру и отстоящему в трёх метрах от лыжни. Перед кустом и за ним никаких следов нет, но я смело разворачиваюсь к нему и уже через два шага замечаю, что в створе кедра тянется ровненькая цепочка собачьих следов, уходящая в глубь леса. Понять, в какую сторону шла собака, по ним невозможно, но догадываюсь, что этот хитрец прошел здесь след в след туда и обратно, выдав себя только тем, что во время прыжка сбил кухту на кусте, за который прыгнул прямо с лыжни.

Найти его захоронку под поваленным деревом труда не составило, и вскоре я подхожу уже к зимовью.

— Ну, что? Нашёл? — из открытой двери зимовья доносится голос отца, растапливающего печку.

— Нашёл! — отвечаю я и начинаю снимать с себя лыжи, ружьё и котомку.

Собаки радостно крутятся возле ног и только один Вулкан подозрительно поглядывает на меня из тамбура, понимая, что обмануть ему меня не удалось.

Шпана

— Стреляй его, гада! Стреляй! Надоел своими выходками, сволота! — кричит сзади отец.

Это он о кобеле своём любимом, при общении с которым у него добротой и нежностью начинают лучиться глаза; о том, кто весь сезонный план по соболям, бывало, делал, кто четыре соболя в день, бывало, загонял, кто его на себе в перевал в упряжке вытаскивал и кто прародитель всех наших собак.

То, что он «сволота», я согласен, но стрелять его не собираюсь, лихорадочно обдумывая, что же предпринять…

* * *

Шпана — он и есть шпана. Это же, известное дело — как собаку назовёшь, такой она и будет. Кличку ему не отец давал, а мужики — сенокосчики, что в Деревне летовали. Он его им оставил, когда с рыбалки возвращался, где на речке Панушке у бича Петюрина щенка и приобрёл.

Они с Алексеичем там и приставать-то не собирались, но куда деться, если вышел Петюрин на берег, услыхав мотор, и махнул рукой. Места тут от жилухи далёкие, сотнями вёрст меряются, так что игнорировать никакого человека нельзя — закон тайги ещё никто не отменял. Может помощь какая нужна, а может с людьми, а не с собаками просто поболтать хочется.

А у Петюрина свора ого-го какая! Сохатого сами ставят и сами же положат — хозяину пай для себя отбирать приходится.

В тот раз Петюрин съестного припасу попросил — крупы, там, чаю, сахару — что лишнего есть, а взамен свежей сохатиной побаловал. Понятно, что пропала бы она по лету у него, — холодильников-то в тайге нету, а тут Лексеич с Петровичем на счастье мимо проезжали, так что подфартило ему продуктишек приобресть.

Пока чаи гоняли да мен вели, заприметил отец щенка, из кустов вылезшего. Понравился он ему тем уже, что родова у него знатная, хоть с виду и неказистый.

— Ну что, — сказал, — заберу щенка-то? Вон у тебя их сколько! Пузырь, ну два пусть — будет, с кем-нибудь отправлю.

— Четвертной! Да у меня собаки…! — и полилась хвальба на все четыре стороны.

— Акстись, — сказали мужики, — ты тут в безлюдье умом, видать, двинул. Где это видано, чтобы такие деньги за щенка паршивого отдавать!? Бутылка — красная цена!

— Четвертной! — упёрся хозяин.

— Да ты от нас продукты, считай, даром получил, всё равно прокис бы твой сохатый! — взбеленился Алексеич.

Отец же, прерывая спор, достал деньги и отдал требуемую сумму.

— Чтоб ты сдох! — на прощание сплюнул отцовый напарник.

Сдох Петюрин года через два и собаки его съели — лишь ступню в сапоге оставили.

Всё лето жил щен в деревне, Шпаной, по малолетству, прозванный. Кормёжка у него там знатная была, мужики каждый день собакам варили, да ещё кишочками рыбьими сдабривали. Для щенка отец вертолётом из посёлка мешок крупы передал.

К осени Шпана начал уже собаку напоминать: в холке не шибко чтоб большеват, хвост серпом, башка велика и черна, с белой полосой от лба до носа, грудь широкая, как у бульдога, а зад узковат.

В общем, экстерьер такой, что поглядит на него эксперт какой собачий, — плюнет только и разотрёт. Но понимал Шпана охоту — куда с добром! Тот четвертной в первый же сезон оправдал, загнав шестнадцать соболей. Вот их он только и любил. Бельчонку там какую — тоже найдёт, если любимых нету, а глухаришек лаять не умел, но тут наука особая — не всем собакам доступная.

Копытных на дух не признавал — напорется на след, морду в него сунет — нюхает-нюхает, потом фыркнет и дальше побежал. Медведя лаял, когда других собак поддерживал, а иногда и бросит это занятие — по своим делам подастся. Характер его хулиганистый так на всю жизнь и остался. Забияка был знатный.

Как в Деревню идёшь, так за три версты слыхать, что прибежал уже собачий хозяин Деревни на малую родину, нынешних обитателей её из племени своего строить по ранжиру.

Место там низкое и широкое — далеко слыхать. Мужики-зимовщики уже знают — Петрович идёт! — давай печку подтапливать, еду греть, чаю побольше кипятить. Друзей ни среди собак, ни среди людей у него не было — одна лишь преданность отцу беззаветная и доверие к нему безграничное, которое и любовью-то назвать, кажется, нельзя.

Но придурь у него тоже была! И придурь немалая. Иногда на него находило и он хватал сбитую тобой белку или рябчика и начинал их поедать прямо у тебя на глазах.

— Фу, сволочь! Стой, гад! Нельзя! — на него не действовало. Он спокойно и, не особо таясь, отбегал подальше, ложился и начинал не спеша хрустеть костями, удерживая добычу лапами. Бежать за ним было бесполезно и ты в лучшем случае плевал, матерясь в его сторону, а в худшем запускал в него палкой, подвернувшейся под руку.

После этого Шпана исчезал с глаз совершенно. На путике в этот день он не появлялся, лишь у зимовья можно было его увидеть и то вдалеке, где он делал себе лёжку и лежал, каждый раз пригибая голову, если кто-то смотрел в его сторону. Не подходил к оставленной для него еде и не откликался даже на зов отца.

Наутро, так и не встав за ночь с лёжки, он дожидался, когда охотники отправлялись по чуднице, и стремительно исчезал в том же направлении. Бывало, что убегал он и раньше, и тогда возникала угроза его потерять. Приходилось идти, закрывать в зимовье других собак и определять направление, куда он подался. А он уходил реабилитировать себя в глазах хозяев посредством нахождения соболя. И находил его в этот день! Из-под земли доставал!

Заслышав подходящего к его полайке человека, он с бешеным азартом и радостью кричал на соболюшку, подпрыгивая от чувств и бросая весёлые взгляды, словно говоря:

— Вон он! Вон! Я нашёл его для тебя! Нашёл! Нашёл! — чего с ним в других случаях никогда не бывало.

Он не хватал сбитого соболя, лишь подскочив к нему, внимательно следил, чтобы тот не убежал. Аккуратно, как воспитанная собака, слизывал кровь с головки подсунутой ему для этого добычи и начинал искручиваться-подлизываться, вилять хвостом, умильно крутить головой, преданно глядя в твои глаза, всем своим видом показывая:

— Вот видишь, какой я хороший! Не ругай меня!

И ты склонялся к нему, трепал по загривку и удовлетворённо говорил:

— Молодец! Молодец, сволочь такая!

* * *

— Стреляй! Всё равно старый уже! Ну его на хрен, сторожить нечем, а тут!.. — настойчиво повторяет подошедший отец, но я точно знаю, что в Шпану не выстрелю.

Сторожить ловушки действительно нечем. Тайга в этом году пустая: рябчики прошлой зимой погибли под снегом из-за перепада температур, белки совсем нет и даже кедровки лишь иногда нарушают тишину тайги.

И вот подфартило — добыли из-под Вулкана глухаря, но Шпана его вытащил на лёд реки, на который сейчас выходить опасно, и в двадцати метрах от нас лежит и пытается его жрать.

«Сорок наживок! Сорок!» — бьётся у меня в голове.

Щёлк! — ложится пулька перед носом Шпаны, выбивая лёд, и его брызги осыпают ему голову, но он только жмурится, поглядывая на нас и продолжает своё занятие.

Щёлк! — так, чтобы лёд забил ему ноздри. И он пугается, вскакивает, внимательно всматривается в то место, куда легла пуля, смотрит в нашу сторону — мы начинаем на него кричать и от наших криков он бросает глухаря и скрывается в лесу на той стороне речки.

Я подзываю лежащего невдалеке Вулкана, показываю ему добычу и он приносит её нам так, как будто его всю жизнь учили приносить поноску. 

Прощальный подарок Загре

Малоснежное начало зимы к декабрю обрушилось на тайгу большими снегопадами, враз остановившими всю охоту с собаками. А те, избегавшиеся и уставшие в беспрестанной работе, зримо исхудавшие, истёршие в кровь тыльные стороны голеней ног, вдруг заметно погрустнели. Снег остановил их — не давал больше ходу.

Они лениво выбирались из зимовья, чуть отойдя от него, сладко потягивались, широко разинув пасть и высунув длинный язык, издавали негромкий зевотный рык, отряхивались и убегали по лыжне. Размявшись, возвращались и просились обратно в тепло.

Большой снег изменил и саму тайгу. Она укрылась снежным покрывалом, распухла в своем зимнем одеянии, обросла шубами и шапками, пригнула ветви и кусты, сгладила толстым ковром все неровности на земле, скрыв под ним валежник.

Жизнь в ней сделалась смиренной и потаённой, — по-зимнему тихо начали щебетать синички, в молчании — без цвиков, обследовал кору деревьев поползень, работа дятлов стала глухой и слышимой только вблизи, и даже неугомонные в своём крике кедровки успокоились и приумолкли.

Наступала пора постоянных снегопадов — самого тяжёлого времени в тайге, когда лыжня, раздавленная новым снегом, тонула в нём, напоминая о себе только еле видимым непрерывным приямком, и основным занятием промысловиков становилось ежедневное, тягостно-изматывающее прокладывание лыжни по путикам.

Это тяжело. Очень тяжело! Нет более изнурительного труда в тайге, чем бить лыжню в глубоком снегу.

Ты перемещаешь тело вперёд, одновременно поднимая и полностью распрямляя колено, на манер парадного воинского шага. Как солдат, тянешь носочек ступни с подвешенной снизу лыжей и, опуская сгибаемую ногу, начинаешь, со всё возрастающей силой, втрамбовывать её в снег. Твоё тело перекачивается в сторону поставленной ноги, но вперёд выходит уже вторая и, качнувшись в другую сторону, ты делаешь следующий шаг.

Твои собаки, привыкшие бежать всегда впереди, а не тащиться сзади, толпятся за тобой и, постоянно наступая на лыжи, сдерживают тебя, а ты вынужден прямо на ходу горизонтально махать позади себя таяком, отпугивая их.

Мы собрались все позавчера, как и договаривались, в зимовье на Светлой, а сегодня уже второй день бьём дорогу к своей верхней базе. С неё надо проводить брата к перевалу, — ему пора выходить на работу. Он уведёт собак, а мы с отцом останемся и сделаем ещё один круг перед своим выходом.

Вчерашний ход был тяжёлым, очень тяжёлым, — мы с трудом преодолели треть пути и, бросив рюкзаки, вернулись обратно в зимовьё. Ночью заметно похолодало, но, несмотря на мороз, который перевалил за сорок, с утра отправились в путь все втроём, в сопровождении наших собак — беременной Умки, Вулканчика и Загри.

Всё идёт по давно отработанной схеме — мы с братом прокладываем дорогу, а отец движется следом по готовому пути и поправляет ловушки, сбрасывая с крыш снег, выгребая его под капканами, вынимает из них добычу, заряжает их и подвешивает дополнительную приманку.

Мы уже пообедали, короткий день клонится к вечеру и до зимовья остаётся совсем немного. Чудница всё выше и выше, втягивается в гольцовую зону, но, несмотря на заметный подъём и всё большую глубину снега, идти становится легче. Мы проваливаемся всё меньше, и скоро плотность снега становится такой, что он начинает держать собак, и они убегают вперёд.

Такое редко встречающееся в наших краях явление, особенно в первой половине зимы, радует и нас, и собак. Однако по такому снегу может передвигаться не всякая собака, а только та, которая способна, обуздав свои эмоции, мягко семенить ногами, не делая резких движений, от коих она мгновенно уходит под снег.

Лающего где-то впереди Загрю мы услышали издалека. Он гавкал размеренно и спокойно, вызывая в нас чувство внутреннего удовлетворения от того, что и в таких тяжелых условиях собаки способны ещё кого-то находить. Наши движения ускорились, а разум подсказывал, что он мог найти либо глухаря — тогда надо спешить, либо белку — тогда спешить не обязательно. По характеру лая мог быть ещё и соболь, но по такому большому снегу его догнать невозможно — даже застигнутый на дереве соболь старается прыгнуть и удрать, прекрасно осознавая, что тяжелая собака в таких условиях бежать не может.

Собачьи следы тянутся точно по путику, и мы, доверяя им, безостановочно доходим до того места, где к полайке можно подойти ближе всего, и стягиваем с плеч груз. Судя по следам, Умка с Вулканчиком ушли к зимовью, а Загря развернулся в гору по ночному соболиному следу. Но это для нас ничего не значит, поскольку такое бывает часто, — собака уходит за соболем, и, понимая, что не сможет его догнать, по пути находит белку и начинает облаивать её.

Ещё не доходя до Загри, замечаем, что он лает на огромную, заваленную снегом ель и, не теряя времени даром, с разных сторон, по чистому снегу обходим её, замыкая круг, чтобы определить, кого же он всё-таки нашёл. К нашему удивлению, обнаруживаем, что выходного следа нет, и Загря лает на соболя! Мы не верим ему, по опыту зная, что так не бывает, что соболя сейчас, в такой мороз, на дереве быть не может, что все они, сходив на ночную охоту, лежат в своих тёплых убежищах. А в этой ядрёной ёлке вверху дупла быть никак не должно!

Мы ходим вокруг ели, стараясь что-то разглядеть, но кухта и густые ветви не дают нам этого сделать.

— Смотри, я стреляю! — громко говорит брат и поднимает свою «Белку».

— Давай! — отвечаю я, прикладываясь к своему, готовому к выстрелу ружью, стараясь взглядом охватить всё дерево сразу.

Щёлк! — бьёт пулька по стволу в четверть от вершины и вниз падают перебитые веточки, хвоя и снег.

— Не видно?

— Нет!

— Ну, я ещё раз!

Щёлк! — ложится пулька в самой вершине, но я вновь не вижу никакого шевеления.

— Давай теперь я! Смотри! — кричу брату и, прицелившись по стволу в одну треть от вершины, нажимаю на спуск.

Щёлк!

— Падает! — кричит брат.

А я не понимаю, что там может падать, если я стрелял по веткам и стволу, чтобы просто выпугнуть зверька! И, не убирая ружья от плеча, ловлю мушкой намеренного от нас сейчас сбежать соболя. Но он падает! Падает вниз головой, с раскинутыми в стороны лапками, спиной скользя по веткам и не проявляя признаков жизни. Ещё не доверяя случаю, я подбегаю к нему и вижу, что он угодил точно в вершинку торчащей из-под снега ёлочки и проскользнул между её веток куда-то вниз. Почти не сомневаясь в том, что соболь сейчас выскочит и побежит, я накрываю дырку в снегу своими лыжами.

Подозвав к себе Загрю, аккуратно убираю сначала одну, потом вторую лыжи. Кобель начинает копаться под ёлочкой и достаёт соболя. Обнюхав его и лизнув, он оставляет его мне, а сам отходит и садится в выжидательной позе.

Я поднимаю добычу, отряхиваю её от снега и начинаю внимательно осматривать, не находя повреждений. Соболь чист! Совершенно чист! На нём нет ни крови, ни дырок! Но сейчас разбираться некогда и, засунув добычу за пазуху, мы спешим к своим рюкзакам. Пулька, срикошетив от мёрзлого дерева, попала соболюшке точно в ухо и, повредив мозг, застряла в нёбе.

В зимовье мы с братом весь вечер обсуждаем этот невообразимый с точки зрения элементарной логики случай, пытаясь просчитать возможность такого попадания, даже без учёта того, что, по теории вероятности, соболя на том дереве, в такой мороз быть не могло. В тайге есть масса более тёплых, уютных и укромных мест, чем открытая ветка, на которой соболь лежал весь день в сорокаградусный мороз! И дело доходит до того, что отец начинает на нас ворчать, требуя, чтобы мы это обсуждение прекратили.

Мы ложимся спать, так и не остыв от случившегося, и уже перед самым сном я начинаю понимать, что это просто подарок Загре. Подарок от таёжного бога! Награда за все его труды!

Завтра он уйдёт отсюда, уйдёт навсегда и больше никогда не вернётся. Ему двенадцать лет и он честно отработал свои одиннадцать сезонов. Там, куда я его увезу, он ещё поработает загонщиком и доборщиком, но своих любимых соболей больше никогда не увидит.

Никогда! Это был его последний соболь! И он по праву его заслужил!

г. Иркутск

Альманах «Охотничьи просторы» 

www.hunting.ru

Читать онлайн электронную книгу Рассказы — Охота жить бесплатно и без регистрации!

Поляна на взгорке, на поляне – избушка.

Избушка – так себе, амбар, рядов в тринадцать-четырнадцать, в одно оконце, без сеней, а то и без крыши. Кто их издревле рубит по тайге?.. Приходят по весне какие-то люди, валят сосняк поровней, ошкуривают… А ближе к осени погожими днями за какую-нибудь неделю в три-четыре топора срубят. Найдется и глина поблизости, и камни – собьют камелек, и трубу на крышу выведут, и нары сколотят – живи не хочу!

Зайдешь в такую избушку зимой – жилым духом не пахнет. На стенах, в пазах, куржак, в ладонь толщиной, промозглый запах застоялого дыма.

Но вот затрещали в камельке поленья… Потянуло густым волглым запахом оттаивающей глины; со стен каплет. Угарно. Лучше набить полный камелек и выйти пока на улицу, нарубить загодя дровишек… Через полчаса в избушке теплее и не тяжко. Можно скинуть полушубок и наторкать в камелек еще дополна. Стены слегка парят, тихое блаженство, радость. «А-а!..– хочется сказать.– Вот так-то». Теперь уж везде почти сухо, но доски нар еще холодные. Ничего – скоро. Можно пока кинуть на них полушубок, под голову мешок с харчами, ноги – к камельку. И дремота охватит – сил нет. Лень встать и подкинуть еще в камелек. А надо.

В камельке целая огненно-рыжая горка углей. Поленья сразу вспыхивают, как береста. Тут же, перед камельком, чурбачок. Можно сесть на него, закурить и – думать. Одному хорошо думается. Темно. Только из щелей камелька светится; свет этот играет на полу, на стенах, на потолке. И вспоминается бог знает что! Вспомнится вдруг, как первый раз провожал девку. Шел рядом и молчал как дурак… И сам не заметишь, что сидишь и ухмыляешься. Черт ее знает – хорошо!

Совсем тепло. Можно чайку заварить. Кирпичного, зеленого. Он травой пахнет, лето вспоминается.

…Так в сумерки сидел перед камельком старик Никитич, посасывал трубочку. В избушке было жарко. А на улице – морозно. На душе у Никитича легко. С малых лет таскался он по тайге – промышлял. Белковал, а случалось, медведя-шатуна укладывал. Для этого в левом кармане полушубка постоянно носил пять-шесть патронов с картечным зарядом. Любил тайгу. Особенно зимой. Тишина такая, что маленько давит. Но одиночество не гнетет, свободно делается; Никитич, прищурившись, оглядывался кругом – знал: он один безраздельный хозяин этого большого белого царства.

…Сидел Никитич, курил.

Прошаркали на улице лыжи, потом – стихло. В оконце вроде кто-то заглянул. Потом опять скрипуче шаркнули лыжи – к крыльцу. В дверь стукнули два раза палкой.

– Есть кто-нибудь?

Голос молодой, осипший от мороза и долгого молчания – не умеет человек сам с собой разговаривать.

«Не охотник»,– понял Никитич, охотник не станет спрашивать – зайдет, и все.

– Есть!

Тот, за дверью, отстегнул лыжи, приставил их к стене, скрипнул ступенькой крыльца… Дверь приоткрылась, и в белом облаке пара Никитич едва разглядел высокого парня в подпоясанной стеганке, в ватных штанах, в старой солдатской шапке.

– Кто тут?

– Человек,– Никитич пожег лучину, поднял над головой.

Некоторое время молча смотрели друг на друга.

– Один, что ли?

– Один.

Парень прошел к камельку, снял рукавицы, взял их под мышку, протянул руки к плите.

– Мороз, черт его…

– Мороз.– Тут только заметил Никитич, что парень без ружья. Нет, не охотник.

Не похож. Ни лицом, ни одежкой.– Март – он ишо свое возьмет.

– Какой март? Апрель ведь.

– Это по-новому. А по-старому – март. У нас говорят: марток – надевай двое порток. Легко одетый.– Что ружья нет, старик промолчал.

– Ничего,– сказал парень.– Один здесь?

– Один. Ты уж спрашивал.

Парень ничего не сказал на это.

– Садись. Чайку щас поставим.

– Отогреюсь малость…– Выговор у парня нездешний, расейский. Старика разбирало любопытство, но вековой обычай – не лезть сразу с расспросами – был сильнее любопытства,

Парень отогрел руки, закурил папироску.

– Хорошо у тебя. Тепло.

Когда он прикуривал, Никитич лучше разглядел его – красивое бледное лицо с пушистыми ресницами. С жадностью затянулся, приоткрыл рот – сверкнули два передних золотых зуба. Оброс. Бородка аккуратная, чуть кучерявится на скулах… Исхудал… Перехватил взгляд старика, приподнял догорающую спичку, внимательно посмотрел на него. Бросил спичку. Взгляд Никитичу запомнился: прямой, смелый… И какой-то «стылый» так – определил Никитич. И подумал некстати: «Девки таких любят».

– Садись, чего стоять-то?

Парень улыбнулся:

– Так не говорят, отец. Говорят – присаживайся.

– Ну, присаживайся. А пошто не говорят? У нас говорят.

– Присесть можно. Никто не придет еще?

– Теперь кто? Поздно. А придет, места хватит.– Никитич подвинулся на пеньке, парень присел рядом, опять протянул руки к огню. Руки – не рабочие. Но парень, видно, здоровый. И улыбка его понравилась Никитичу – не «охальная», простецкая, сдержанная. Да еще эти зубы золотые… Красивый парень. Сбрей ему сейчас бородку, надень костюмчик – учитель, Никитич очень любил учителей.

– Иолог какой-нибудь? – спросил он.

– Кто? – не понял парень.

– Ну… эти, по тайге-то ищут…

– А-а… Да.

– Как же без ружьишка-то? Рыск.

– Отстал от своих,– неохотно сказал парень.– Деревня твоя далеко?

– Верст полтораста.

Парень кивнул головой, прикрыл глаза, некоторое время сидел так, наслаждаясь теплом, потом встряхнулся, вздохнул:

– Устал,

– Долго один-то идешь?

– Долго. У тебя выпить нету?

– Найдется.

Парень оживился:

– Хорошо! А то аж душа трясется. Замерзнуть к черту можно. Апрель называется…

Никитич вышел на улицу, принес мешочек с салом. Засветил фонарь под потолком.

– Вас бы хошь учили маленько, как быть в тайге одному… А то посылают, а вы откуда знаете! Я вон лонйсь нашел одного – вытаял весной. Молодой тоже. Тоже с бородкой. В одеяло завернулся – и все, и окочурился.Никитич нарезал сало на краешке нар.– А меня пусти одного, я всю зиму проживу, не охну. Только бы заряды были. Да спички.

– В избушку-то все равно лезешь.

– Дак а раз она есть, чего же мне на снегу-то валяться? Я не лиходей себе. Парень распоясался, снял фуфайку… Прошелся по избушке. Широкоплечий, статный. Отогрелся, взгляд потеплел – рад, видно, до смерти, что набрел на тепло, нашел живую душу. Еще закурил одну. Папиросами хорошо пахло. Никитич любил поговорить с городскими людьми. Он презирал их за беспомощность в тайге; случалось, подрабатывал, провожая какую-нибудь поисковую партию, в душе подсмеивался над ними, но любил слушать их разговоры и охотно сам беседовал. Его умиляло, что они разговаривают с ним ласково, снисходительно похохатывают, а сами – оставь их одних – пропадут, как сосунки слепые. Еще интересней, когда в партии – две-три девки. Терпят, не жалуются. И все вроде они такие же, и никак не хотят, чтоб им помогали. Спят все в куче. И ничего – не безобразничают. Доводись до деревенских – греха не оберешься. А эти – ничего. А ведь бывают – одно загляденье: штаны узкие наденет, кофту какую-нибудь тесную, косынкой от мошки закутается, вся кругленькая – кукла и кукла, а ребята – ничего, как так и надо.

– Кого ищете-то?

– Где?

– Ну, ходите-то.

Парень усмехнулся себе:

– Долю.

– Доля… Она, брат, как налим, склизкая: вроде ухватил ее, вроде – вот она, в руках, а не тут-то было.– Никитич настроился было поговорить, как обычно с городскими – позаковырестей, когда внимательно слушают и переглядываются меж собой, а какой-нибудь возьмет да еще в тетрадку карандашиком чего-нибудь запишет. А Никитич может рассуждать таким манером хоть всю ночь – только развесь уши. Свои бы, деревенские, боталом обозвали, а эти слушают. Приятно. И сам иногда подумает о себе: складно выходит, язви тя. Такие турусы разведет, что тебе поп раньше. И лесины-то у него с душой: не тронь ее, не секи топором зазря, а то засохнет, и сам засохнешь – тоска навалится, и засохнешь, и не догадаешься, отчего тоска такая. Или вот: понаедут из города с ружьями и давай направо-налево: трах-бах! – кого попало: самку – самку, самца – самца, лишь бы убить. За такие дела надо руки выдергивать. Убил ты ее, медведицу, а у ей двое маленьких. Подохнут. То ты одну шкуру добыл, а подожди маленько-три будет. Бестолковое дело – душу на зверье тешить.– Вот те и доля,– продолжал Никитич,

Только парню не хотелось слушать. Подошел к окну, долго всматривался в темень. Сказал, как очнулся;

– Все равно весна скоро.

– Придет, никуда не денется. Садись, Закусим чем бог послал.

Натаяли в котелке снегу, разбавили спирт, выпили. Закусили мерзлым салом. Совсем на душе хорошо сделалось, Никитич подкинул в камелек. А парня опять потянуло к окну. Отогрел дыханием кружок на стекле и все смотрел и смотрел в ночь,

– Кого ты щас там увидишь? – удивился Никитич. Ему хотелось поговорить.

– Воля,– сказал парень, И вздохнул. Но не грустно вздохнул. И про волю сказал – крепко, зло и напористо, Откачнулся от окна.

– Дай еще выпить, отец.– Расстегнул ворот черной сатиновой рубахи, гулко хлопнул себя по груди широкой ладонью, погладил.– Душа просит.

– Поел бы, а то с голодухи-то развезет.

– Не развезет. Меня не развезет,– И ласково и крепко приобнял старика за шею.

И пропел:

А в камере смертной,

Сырой и холодной,

Седой появился старик…

И улыбнулся ласково. Глаза у парня горели ясным, радостным блеском.

– Выпьем, добрый человек.

– Наскучал один-то,– Никитич тоже улыбнулся. Парень все больше и больше нравился ему. Молодой, сильный, красивый. А мог пропасть,– Так, парень, пропасть можно. Без ружьишка в тайге – поганое дело.

– Не пропадем, отец. Еще поживем!

И опять сказал это крепко, и на миг глаза его заглянули куда-то далеко-далеко и опять «остыли»… И непонятно было, о чем он подумал, как будто что-то вспомнил, Но вспоминать ему это «что-то» не хотелось. Запрокинул стакан, одним глотком осушил до дна. Крякнул. Крутнул головой. Пожевал сала. Закурил. Встал – не сиделось. Прошелся широким шагом по избушке, остановился посредине, подбоченился и опять куда-то далеко засмотрелся.

– Охота жить, отец,

– Жить всем охота. Мне, думаешь, неохота? А мне уж скоро…

– Охота жить! – упрямо, с веселой злостью повторил большой красивый парень, не слушая старика.– Ты ее не знаешь, жизнь. Она…– Подумал, стиснул зубы: – Она – дорогуша. Милая! Роднуля моя.

Захмелевший Никитич хихикнул:

– Ты про жись, как все одно про бабу.

– Бабы – дешевки.– Парня накаляло какое-то упрямое, дерзкое, радостное чувство. Он не слушал старика, говорил сам, а тому хотелось его слушать. Властная сила парня стала и его подмывать.

– Бабы, они… конечно. Но без них тоже…

– Возьмем мы ее, дорогушу,– парень выкинул вперед руки, сжал кулаки,возьмем, милую, за горлышко… Помнишь Колю-профессора? Забыла? – Парень с кем-то разговаривал и очень удивился, что его «забыли». – Колю-то!.. А Коля помнит тебя. Коля тебя не забыл.– Он не то радовался, не то собирался кому-то зло мстить.– А я – вот он. Прошу, мадам, на пару ласковых, Я не обижу. Но ты мне отдашь все. Все! Возьму!..

– Правда, што ли, баба так раскипятила? – спросил удивленный Никитич.

Парень тряхнул головой:

– Эту бабу зовут – воля. Ты тоже не знаешь ее, отец, Ты – зверь, тебе здесь хорошо. Но ты не знаешь, как горят огни в большом городе. Они манят. Там милые, хорошие люди, у них тепло, мягко, играет музыка. Они вежливые и очень боятся смерти. А я иду по городу, и он весь мой. Почему же они там, а я здесь? Понимаешь?

– Не навечно же ты здесь…

– Не понимаешь.– Парень говорил серьезно, строго.– Я должен быть там, потому что я никого не боюсь. Я не боюсь смерти. Значит, жизнь – моя.

Старик качнул головой:

– Не пойму, паря, к чему ты?

Парень подошел к нарам, налил в стаканы. Он как будто сразу устал.

– Из тюрьмы бегу, отец,– сказал без всякого выражения.– Давай?

Никитич машинально звякнул своим стаканом о стакан парня. Парень выпил. Посмотрел на старика… Тот все еще держал стакан в руке. Глядел снизу на парня,

– Что?

– Как же это?

– Пей,– велел парень. Хотел еще закурить, но пачка оказалась пустой.Дай твоего.

– У меня листовуха.

– Черт с ней.

Закурили. Парень присел на чурбак, ближе к огню.

Долго молчали.

– Поймают вить,– сказал Никитич. Ему не то что жаль стало парня, а он представил вдруг, как ведут его, крупного, красивого, под ружьем. И жаль стало его молодость, и красоту, и силу. Сцапают – и все, все псу под хвост: никому от его красоты ни жарко ни холодно. Зачем же она была? – Зря,сказал он трезво.

– Чего?

– Бежишь-то. Теперь не ранешное время – поймают.

Парень промолчал. Задумчиво смотрел на огонь. Склонился. Подкинул в камелек полено.

– Надо бы досидеть… Зря.

– Перестань! – резко оборвал парень. Он тоже как-то странно отрезвел.– У меня своя башка на плечах.

– Это знамо дело,– согласился Никитич.– Далеко идти-то?

– Помолчи пока.

«Мать с отцом есть, наверно,– подумал Никитич, глядя в затылок парню.Придет-обрадует, сукин сын».

Минут пять молчали. Старик выколотил золу из трубочки и набил снова. Парень все смотрел на огонь,

– Деревня твоя – райцентр или нет? – спросил он, не оборачиваясь.

– Какой райцентр! До району от нас еще девяносто верст. Пропадешь ты. Зимнее дело – по тайге…

– Дня три поживу у тебя – наберусь силенок,– не попросил, просто сказал.

– Живи, мне што. Много, видно, оставалось – не утерпел?

– Много.

– А за што давали?

– Такие вопросы никому никогда не задавай, отец.

Никитич попыхтел угасающей трубочкой, раскурил, затянулся и закашлялся. Сказал, кашляя:

– Мне што!.. Жалко только. Поймают…

– Бог не выдаст – свинья не съест. Дешево меня не возьмешь, Давай спать.

– Ложись. Я подожду, пока дровишки прогорят,– трубу закрыть. А то замерзнем к утру.

Парень расстелил на нарах фуфайку, поискал глазами, что положить под голову. Увидел на стене ружье Никитича. Подошел, снял, осмотрел, повесил.

– Старенькое.

– Ничо, служит пока. Вон там в углу кошма лежит, ты ее под себя, а куфайку-то под голову сверни. А ноги вот сюда протяни, к камельку. К утру все одно выстынет.

Парень расстелил кошму, вытянулся, шумно вздохнул.

– Маленький Ташкент,– к чему-то сказал он.– Не боишься меня, отец?

– Тебя-то,– изумился старик.– А чего тебя бояться?

– Ну… я ж лагерник. Может, за убийство сидел.

– За убивство тебя бог накажет, не люди. От людей можно побегать, а от его не уйдешь.

– Ты верующий, что ли? Кержак, наверно?

– Кержак!.. Стал бы кержак с тобой водку пить.

– Это верно. А насчет боженек ты мне мозги не… Меня тошнит от них.Парень говорил с ленцой, чуть осевшим голосом.– Если бы я встретил где-нибудь этого вашего Христа, я бы ему с ходу кишки выпустил.

– За што?

– За што? За то, что сказки рассказывал, врал. Добрых людей нет! А он – добренький, терпеть учил. Паскуда! – Голос парня снова стал обретать недавнюю крепость и злость. Только веселости в голосе уже не было.Кто добрый? Я? Ты?

– Я, к примеру, за свою жись никому никакого худа не сделал…

– А зверей бьешь! Разве он учил?

– Сравнил хрен с пальцем. То – человек, а то – зверь,

– Живое существо – сами же трепетесь, сволочи.

Лицо парня Никитич не видел, но оно стояло у него в глазах – бледное, с бородкой; дико и нелепо звучал в теплой тишине избушки свирепый голос безнадежно избитого судьбой человека с таким хорошим, с таким прекрасным лицом.

– Ты чего рассерчал-то на меня?

– Не врите! Не обманывайте людей, святоши. Учили вас терпеть? Терпите! А то не успеет помолиться и тут же штаны спускает – за бабу хляет, гадина. Я бы сейчас нового Христа выдумал: чтоб он по морде учил бить. Врешь? Получай, сука, погань!

– Не поганься,– строго сказал Никитич.– Пустили тебя, как доброго человека, а ты лаяться начал. Обиделся – посадили! Значит, было за што. Кто тебе виноват?!

– М-м.– Парень скрипнул зубами. Промолчал.

– Я не поп, и здесь тебе не церква, чтобы злобой своей харкать. Здесь – тайга: все одинаковые. Помни это. А то и до воли своей не добежишь – сломишь голову. Знаешь, говорят: молодец – против овец, а спроть молодца – сам овца. Найдется и на тебя лихой человек. Обидишь вот так вот – ни за што ни про што, он тебе покажет, где волю искать.

– Не сердись, отец,– примирительно сказал парень.– Ненавижу, когда жить учат, Душа кипит! Суют в нос слякоть всякую, глистов: вот хорошие, вот как жить надо. Ненавижу! – почти крикнул.– Не буду так жить. Врут! Мертвечиной пахнет! Чистых, умытых покойничков мы все жалеем, все любим, а ты живых полюби, грязных. Нету на земле святых! Я их не видел. Зачем их выдумывать?! – парень привстал на локоть; смутно – пятном – белело в сумраке, в углу, его лицо, зло и жутковато сверкали глаза.

– Поостынешь маленько, поймешь: не было ба добрых людей, жись ба давно остановилась. Сожрали бы друг друга или перерезались. Это никакой меня не Христос учил, сам так щитаю. А святых – это верно: нету. Я сам вроде ничо, никто не скажет: плохой или злой там. А молодой был… Недалеко тут кержацкий скит стоял, за согрой, семья жила: старик со старухой да дочь ихная годов двадцати пяти, Они, может, не такие уж старые были, старики-то, а мне казалось тогда – старые. Они цотом ушли куда-то. Ну, дак вот: была у их дочь. Все божественные, спасу нет: от людей ушли, от греха, дескать, подальше. А я эту дочь-ту заманил раз в березник и… это… ла-ла с ей. Хорошая девка была, здоровая. До ребенка дело дошло. А уж я женатый был…

– А говоришь, худою ничего не делал?

– Вот и выходит, што я не святой. Я не насильничал, правда, лаской донял, а все одно… дитя-то пустил по свету. Спомнишь-жалко. Большой уж теперь, материт, поди.

– Жизнь дал человеку – не убил. И ее, может, спас. Может, она после этого рванула от них. А так довели бы они ее со своими молитвами: повесилась бы на суку где-нибудь, и все. И мужика бы ни разу не узнала. Хорошее дело сделал, не переживай.

– Хорошее или плохое, а было так. Хорошего-то мало, конешно.

– Там еще осталось?

– Спиртяги? Есть маленько. Пей, я не хочу больше.

Парень выпил. Опять крякнул. Не стал закусывать.

– Много пьешь-то?

– Нет, это… просто перемерз. Пить надо не так, отец. Надо красиво пить. Музыка… Хорошие сигареты, шампанское… Женщины. Чтоб тихо, культурно.Парень опять размечтался, лег, закинул руки за голову.– Бардаки презираю. Это не люди – скот. М-м, как можно красиво жить! Если я за одну ночь семь раз заигрывал с курносой – так? – если она меня гладила костлявой рукой и хотела поцеловать в лоб,– я устаю, Я потом отдыхаю, Я наслаждаюсь и люблю жизнь больше всех прокуроров, вместе взятых. Ты говоришь – риск? А я говорю – да. Пусть обмирает душа, пусть она дрожит, как овечий хвост,– я иду прямо, я не споткнусь и не поверну назад.

– Ты кем работал до этого? – поинтересовался Никитич,

– Я? Агентом по снабжению. По культурным связям с зарубежными странами. Вообще я был ученый. Я был доцентом на тему: «Что такое колорадский жук и как с ним бороться»,– Парень замолчал, а через минуту сонным голосом сказал: – Все, отец… Я ушел.

– Спи.

Никитич пошуровал короткой клюкой в камельке, набил трубочку и стал думать про парня. Вот тебе и жизнь – все дадено человеку: красивый, здоровый, башка вроде недурная… А… что? Дальше что? По лесам бегать? Нет, это город их доводит до ручки. Они там свихнулись все. Внуки Никитича – трое – тоже живут в большом городе. Двое учатся, один работает, женат. Они не хвастают, как этот, но их тянет в город. Когда они приезжают летом, им скучно. Никитич достает ружья, водит в тайгу и ждет, что они просветлеют, отдохнут душой и проветрят мозги от ученья. Они притворяются, что им хорошо, а Никитичу становится неловко: у него больше ничего нет, чем порадовать внуков. Ему тяжело становится, как будто он обманул их. У них на уме один город. И этот, на нарах, без ума в город рвется. На его месте надо уйти подальше, вырыть землянку и пять лет не показываться, если уж сидеть невмоготу стало. А он снова туда, где на каждом шагу могут за шкирку взять. И ведь знает, что возьмут, а идет… «Что за сила такая в этом городе! Ну ладно, я – старик, я бывал там три раза всего, я не понимаю… Согласен, Там весело и огней много. Но раз я не понимаю, так я и не хаю. Охота там? На здоровье, а мне здесь хорошо. Но так получается, что они приходят оттуда и нос воротят: скучно, тоска. Да присмотрись хорошенько! Ты же увидеть-то ничего не успел, а уж давай молоть про свой город. А посмотри, как, к примеру, муравей живет. Или – крот. Да любая животина!.. Возьми приглядись для интереса. А потом думай: много ты про жизнь знаешь или нет? Вы мне – сказки про город?.. А если я начну рассказывать, сколько я знаю! Но меня не слушают, а на вас глаза пялят – городской. А мне хрен с тобой, что ты городской, что ты штиблетами по тротуару форсишь. Дофорсился вот: отвалили лет пятнадцать, наверно, за красивую-то жизнь. Магазин, наверно, подломил, не иначе. Шиканул разок – и загремел. И опять на рога лезет. Сам! Это уж, значит, не может без города. Опять на какой-нибудь магазин нацелился. Шампанское… а откуда оно, шампанское-то, возьмется? Дурачье… Сожрет он вас, город, с костями вместе. И жалко дураков. И ничего сделать нельзя. Не докажешь».

Дрова в камельке догорели. Никитич дождался, когда последние искорки умерли в золе, закрыл трубу, погасил фонарь, лег рядом с парнем. Тот глубоко и ровно дышал, неловко подвернув под себя руку. Даже не шевельнулся, когда Никитич поправил его руку.

«Намаялся,-подумал Никитич.-Дурило… А кто заставляет? Эх, вы!!»

…За полночь на улице, около избушки, зашумели. Послышались голоса двух или трех мужчин.

Парень рывком привстал – как не спал.

Никитич тоже приподнял голову.

– Кто это? – быстро спросил парень.

– Шут их знает.

Парень рванулся с нар – к двери, послушал, зашарил рукой по стене – искал ружье. Никитич догадался,

– Ну-ка, не дури! – прикрикнул негромко.– Хуже беды наделаешь,

– Кто это? – опять спросил парень.

– Не знаю, тебе говорят.

– Не пускай, закройся.

– Дурак. Кто в избушке закрывается? Нечем закрываться-то. Ложись и не шевелися.

– Ну, дед!..

Парень не успел досказать. Кто-то поднялся на крыльцо и искал рукой скобу. Парень ужом скользнул на нары, еще успел шепнуть:

– Отец, клянусь богом, чертом, дьяволом: продашь… Умоляю, старик. Век…

– Лежи,– велел Никитич.

Дверь распахнулась.

– Ага! – весело сказал густой бас. – Я же говорил: кто-то есть, Тепло, входите!

– Закрывай дверь-то! – сердито сказал Никитич, слезая с нар. – Обрадовался тепло! Расшиперься пошире – совсем жарко будет.

– Все в порядке,– сказал бас,– И тепло, и хозяин приветливый.

Никитич засветил фонарь.

Вошли еще двое. Одного Никитич знал: начальник районной милиции. Его все охотники знали: мучил охотничьими билетами и заставлял платить взносы.

– Емельянов? – спросил начальник, высокий упитанный мужчина лет под пятьдесят.– Так?

– Так, товарищ Протокин.

– Ну вот!.. Принимай гостей.

Трое стали раздеваться.

– Пострелять? – не без иронии спросил Никитич. Он не любил этих наезжающих стрелков: только пошумят и уедут.

– Надо размяться маленько. А это кто? – Начальник увидел парня на нарах.

– Иолог,– нехотя пояснил Никитич.– От партии отстал.

– Заблудился, что ли?

– Но.

– У нас что-то неизвестно. Куда ушли, он говорил?

– Кого он наговорит! Едва рот разевал: замерзал. Спиртом напоил его – щас спит как мертвый.

Начальник зажег спичку, поднес близко к лицу парня, У того не дрогнул ни один мускул. Ровно дышал.

– Накачал ты его.– Спичка начальника погасла.– Что же у нас-то ничего не известно?

– Может, не успели еще сообщить? – сказал один из пришедших.

– Да нет, видно, долго бродит уже. Не говорил он, сколько один ходит?

– Нет,– ответствовал Никитич.– Отстал, говорит. И все.

– Пусть проспится. Завтра выясним. Ну что, товарищи: спать?

– Спать,– согласились двое.– Уместимся?

– Уместимся,– уверенно сказал начальник.– Мы прошлый раз тоже впятером были. Чуть не загнулись к утру: протопили, да мало. А мороз стоял – под пятьдесят.

Разделись, улеглись на нарах. Никитич лег опять рядом с парнем, Пришлые поговорили немного о своих районных делах и замолчали. Скоро все спали.

…Никитич проснулся, едва только обозначилось в стене оконце. Парня рядом не было, Никитич осторожно слез с нар, нашарил в кармане спички. Еще ни о чем худом не успел подумать. Чиркнул спичкой… Ни парня нигде, ни фуфайки его, ни ружья Никитича не было. Неприятно сжало под сердцем. «Ушел. И ружье взял».

Неслышно оделся, взял одно ружье из трех, составленных в углу, пощупал в кармане патроны с картечью. Тихо открыл дверь и вышел.

Только-только занимался рассвет. За ночь потеплело. Туманная хмарь застила слабую краску зари. В пяти шагах еще ничего не было видно. Пахло весной.

Никитич надел свои лыжи и пошел по своей лыжне, четко обозначенной в побуревшем снегу.

– Сукин ты сын, варнак окаянный,– вслух негромко ругался он.– Уходи, пес с тобой, а ружье-то зачем брать! Што я тут без ружья делать стану, ты подумал своей башкой? Што я, тыщи, што ли, большие получаю,– напасаться на вас на всех ружьями? Ведь ты же его, поганец, все равно бросишь где-нибудь. Тебе лишь бы из тайги выйти… А я сиди тут сложа ручки без ружья. Ни стыда у людей, ни совести.

Помаленьку отбеливало.

День обещал быть пасмурным и теплым.

Лыжня вела не в сторону деревни.

– Боишься людей-то? Эх, вы… «Красивая жись». А последнее ружьишко у старика взять – это ничего, можно. Но от меня ты не уйде-ешь, голубчик. Я вас таких семерых замотаю, хоть вы и молодые.

Зла большого у старика не было. Обидно было: пригрел человека, а он взял и унес ружье. Ну не подлец после этого!

Никитич прошел уже километра три. Стало совсем почти светло; лыжня далеко была видна впереди.

– Рано поднялся. И ведь как тихо сумел!

В одном месте парень останавливался закурить: сбочь лыжни ямка – палки втыкал, На снегу крошки листовухи и обгоревшая спичка.

– И кисет прихватил! – Никитич зло плюнул.– Вот поганец так поганец! – Прибавил шагу.

…Парня Никитич увидел далеко в ложбине, внизу.

Шел парень дельным ровным шагом, не торопился, но податливо. За спиной – ружье.

– Ходить умеет,– не мог не отметить Никитич.

Свернул с лыжни и побежал в обход парню, стараясь, чтоб его скрывала от него вершина длинного отлогого бугра. Он примерно знал, где встретит парня: будет на пути у того неширокая просека. Он пройдет ее, войдет снова в чащу… и, тут его встретит Никитич.

– Щас я на тебя посмотрю,– не без злорадства приговаривал Никитич, налегая вовсю на палки.

Странно, но ему очень хотелось еще раз увидеть прекрасное лицо парня. Что-то было до страсти привлекательное в этом лице. «Может, так и надо, что он рвется к своей красивой жизни. Что ему тут делать, если подумать? Засохнет. Жизнь, язви ее, иди разберись».

У просеки Никитич осторожно выглянул из чащи: лыжни на просеке еще не было – обогнал. Быстро перемахнул просеку, выбрал место, где примерно выйдет парень, присел в кусты, проверил заряд и стал ждать. Невольно, опытным охотничьим глазом осмотрел ружье: новенькая тулка, блестит и резко пахнет ружейным маслом. «На охоту собирались, а не подумали: не надо, чтоб ружье так пахло. На охоте надо и про табачок забыть, и рот чаем прополоскать, чтоб от тебя не разило за версту, и одежду лучше всего другую надеть, которая на улице висела, чтоб жильем не пахло. Охотники-горе луковое».

Парень вышел на край просеки, остановился. Глянул по сторонам. Постоял немного и скоро-скоро побежал через просеку. И тут навстречу ему поднялся Никитич.

– Стой! Руки вверьх! – громко скомандовал он, чтоб совсем ошарашить парня.

Тот вскинул голову, и в глазах его отразился ужас. Он дернулся было руками вверх, но узнал Никитича. – Говоришь: не боюсь никого, – сказал Никитич, – а в штаны сразу наклал.

Парень скоро оправился от страха, улыбнулся обаятельной своей улыбкой немножко насильственно.

– Ну, отец… ты даешь. Как в кино… твою в душу мать. Так можно разрыв сердца получить.

– Теперь, значит, так,– деловым тоном распорядился Никитич, – ружье не сымай, а достань сзади руками, переломи и выкинь из казенника патроны. И из кармана все выбрось. У меня их шешнадцать штук оставалось. Все брось на снег, а сам отойди в сторону. Если задумаешь шутки шутить, стреляю, Сурьезно говорю.

– Дошло, батя. Шутить мне сейчас что-то не хочется.

– Бесстыдник, ворюга.

– Сам же говорил: погано в лесу без ружья.

– А мне тут чо без его делать?

– Ты дома.

– Ну, давай, давай. Дома, Што у меня дома-то – завод, што ли?

Парень выгреб из карманов патроны – четырнадцать: Никитич считал. Потом заломил руки за спину; прикусив нижнюю губу, внимательно глядел на старика. Тот тоже не сводил с него глаз: ружье со взведенными курками держал в руках, стволами на уровне груди парня.

– Чего мешкаешь?

– Не могу вытащить…

– Ногтями зацепи… Или постучи кулаком по прикладу.

Выпал сперва один патрон, потом второй.

– Вот. Теперь отойди вон туда.

Парень повиновался.

Никитич собрал патроны, поклал в карманы полушубка.

– Кидай мне ружье, а сам не двигайся.

Парень снял ружье, бросил старику.

– Теперь садись, где стоишь, покурим. Кисет мне тоже кинь. И кисет спер…

– Курить-то охота мне,

– Ты вот все – мне да мне. А про меня, черт полосатый, не подумал! А чего мне-то курить?

Парень закурил.

– Можно я себе малость отсыплю?

– Отсыпь. Спички-то есть?

– Есть.

Парень отсыпал себе листовухи, бросил кисет старику. Тот закурил тоже. Сидели шагах в пяти друг от друга.

– Ушли эти?.. Ночные-то.

– Спят. Они спать здоровы. Не охотничают, а дурочку валяют. Погулять охота, а в районе у себя не шибко разгуляешься – на виду. Вот они и идут с глаз долой.

– А кто они?

– Начальство… Заряды зря переводют,

– М-да…

– Ты чо же думал: не догоню я тебя?

– Ничего я не думал. А одного-то ты знаешь. Кто это? По фамилии называл… Протокин, что ли.

– В собесе работает. Пенсию старухе хлопотал, видел его там…

Парень пытливо посмотрел на старика:

– Это там, где путевки на курорт выписывают?

– Ага.

– Темнишь, старичок. Неужели посадить хочешь? Из-за ружья…

– На кой ты мне хрен нужен – сажать? – искренне сказал Никитич.

– Продай ружье? У меня деньги есть.

– Нет,– твердо сказал Никитич.– Спросил бы с вечера – подобру, может, продал бы. А раз ты так по-свински сделал, не продам.

– Не мог же я ждать, когда они проснутся.

– На улицу бы меня ночью вызвал: так и так, мол, отец: мне шибко неохота с этими людьми разговаривать. Продай, мол, ружье – я уйду. А ты… украл. За воровство у нас руки отрубают.

Парень положил локти на колени, склонился головой на руки. Сказал глуховато:

– Спасибо, что не выдал вчера.

– Не дойдешь ты до своей воли все одно.

Парень вскинул голову:

– Почему?

– Через всю Сибирь идти – шутка в деле!

– Мне только до железной дороги, а там поезд. Документы есть. А вот здесь без ружья… здесь худо. Продай, а?

– Нет, даже не упрашивай.

– Я бы теперь новую жизнь начал… Выручил бы ты меня, отец…

– А документы-то где взял? Ухлопал, поди, кого-нибудь?

– Документы тоже люди делают.

– Фальшивые. Думаешь, не поймают с фальшивыми?

– Ты обо мне… прямо как родная мать заботишься. Заладил, как попугай: поймают, поймают. А я тебе говорю: не поймают.

– А шампанскую-то на какие шиши будешь распивать?.. Если честно-то робить пойдешь.

– Сдуру я вчера натрепался, не обращай внимания. Захмелел.

– Эх, вы…– Старик сплюнул желтую едкую слюну на снег.– Жить бы да жить вам, молодым… А вас… как этих… как угорелых по свету носит, места себе не можете найти. Голод тебя великий воровать толкнул? С жиру беситесь, окаянные. Петух жареный в зад не клевал…

– Как сказать, отец…

– Кто же тебе виноватый?

– Хватит об этом,– попросил парень.– Слушай…– Он встревоженно посмотрел на старика. – Они ж сейчас проснутся, а ружья – нет. И нас с тобой нет… Искать кинутся.

– Они до солнышка не проснутся.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Они сами вчера с похмелья были. В избушке теплынь: разморит – до обеда проспят. Им торопиться некуда.

– М-да…-грустно сказал парень,-Дела-делишки.

Повалил вдруг снег большими густыми хлопьями – теплый, тяжелый.

– На руку тебе.– Никитич посмотрел вверх.

– Что? – Парень тоже посмотрел вверх.

– Снег-то… Заметет все следы.

Парень подставил снегу ладонь, долго держал. Снежинки таяли на ладони.

– Весна скоро…– вздохнул он.

Никитич посмотрел на него, точно хотел напоследок покрепче запомнить такого редкостного здесь человека.

Представил, как идет он один, ночью… без ружья.

– Как ночуешь-то?

– У огня покемарю… Какой сон.

– Хоть бы уж летом бегали-то. Все легше,

– Там заявок не принимают – когда бежать легче. Со жратвой плохо. Пока дойдешь от деревни до деревни, кишки к спине прирастают. Ну ладно. Спасибо за хлеб-соль. – Парень поднялся. – Иди, а то проснутся эти твои… Старик медлил.

– Знаешь… есть один выход из положения,– медленно заговорил он.Дам тебе ружье. Ты завтра часам к двум, к трем ночи дойдешь до деревни, где я живу…

– Ну?

– Не понужай. Дойдешь. Постучишь в какую-нибудь крайную избу: мол, ружье нашел… или… нет, как бы придумать?.. Чтоб ты ружье-то оставил. А там от нашей деревни прямая дорога на станцию – двадцать верст. Там уж не страшно. Машины ездют. К свету будешь на станции.Только там заимка одна попадется, от нее, от заимки-то, ишо одна дорога влево пойдет, ты не ходи по ей – это в район. Прямо иди.

– Отец…

– Погоди! Как с ружьем-то быть? Скажешь: нашел – перепужаются, искать пойдут. А совсем ружье отдавать жалко. Мне за него, хоть оно старенькое, три вот таких не надо,– Никитич показал на новую переломку.

Парень благодарно смотрел на старика и еще старался, наверно, чтобы благодарности в глазах было больше.

– Спасибо, отец,

– Чего спасибо? Как я ружье-то получу?

Парень встал, подошел к старику, присел рядом.

– Сейчас придумаем… Я его спрячу где-нибудь, а ты возьмешь потом.

– Где спрячешь?

– В стогу каком-нибудь, недалеко от деревни,

Никитич задумался.

– Чего ты там разглядишь ночью?.. Вот ишо: постучишь в крайную избу, спросишь, где Мазаев Ефим живет. Тебе покажут. Это кум мой, К Ефиму придешь и скажешь: стретил, мол, Никитича в тайге, он повел иологов в Змеиную согру. Патроны, мол, у него кончились, а чтоб с ружьем зря не таскаться, он упросил меня занести его тебе. И чтоб ждали меня к послезавтрему! А што я повел иологов, пусть он никому не говорит. Заработает, мол, придет – выпьете вместе, а то старуха все деньги отберет сразу. Запомнил? Щас мне давай на литровку – а то от Ефима потом не отвяжешься – и с богом. Патронов даю тебе… шесть штук. И два картечных – на всякий случай. Не истратишь – возле деревни закинь в снег подальше, Ефиму не отдавай – он хитрый, зачует неладное. Все запомнил?

– Запомнил. Век тебя не забуду, отец.

– Ладно… На деревню держись так: солнышко выйдет-ты его все одно увидишь – пусть оно сперва будет от тебя слева. Солнышко выше, а ты его все слева держи. А к закату поворачивай, чтоб оно у тебя за спиной очутилось, чуток с правого уха. А там – прямо. Ну, закурим на дорожку… Закурили.

– Сразу как-то не о чем стало говорить. Посидели немного, поднялись.

– До свиданья, отец, спасибо.

– Давай.

И уж пошли было в разные стороны, но Никитич остановился, крикнул парню:

– Слышь!.. А вить ты, парень, чуток не вляпался: Протокин-то этот – начальник милиции. Хорошо, не разбудил вчерась… А то бы не отвертеться тебе от него – дошлый, черт.

Парень ничего не говорил, смотрел на старика.

– Он бы щас: откуда? куда? Никакие бы документы не помогли.

Парень промолчал.

– Ну шагай.– Никитич подкинул на плече чужое ружье и пошел через просеку назад, к избушке. Он уже почти прошел ее всю, просеку… И услышал: как будто над самым ухом оглушительно треснул сук. И в то же мгновение сзади, в спину и в затылок, как в несколько кулаков, сильно толканули вперед. Он упал лицом в снег. И ничего больше не слышал и не чувствовал. Не слышал, как закидали снегом и сказали: «Так лучше, отец. Надежнее».

…Когда солнышко вышло, парень был уже далеко от просеки. Он не видел солнца, шел, не оглядываясь, спиной к нему. Он смотрел вперед.

Тихо шуршал в воздухе сырой снег.

Тайга просыпалась.

Весенний густой запах леса чуть дурманил и кружил голову.

librebook.me

Рассказ про охоту, описаны быт охотников и пришествия на охоте

Посвящается моему другу – Бикмуллину Анвяру Хамзиновичу 

Знаменитый исследователь Саян Григорий Анисимович Федосеев говорил, что в тайге выживает тот, кто сможет устроить для себя сносное житье-бытье. Что занес к биваку, в чем пришел – с тем и будешь жить и охотиться… На своих двоих много продуктов не занесешь и, если планируешь пробыть в лесу несколько дней, надо уметь пополнять запасы.

В нашей компании готовке пищи уделяется должное внимание. По началу мы готовили пищу на костре. Но заметили неудобство такой готовки. Стали приспосабливать разного рода баки и ведра без дна, что-то вроде мангалов. Сбоку прорубали окна-поддувала, внутри разводили мини костерки, а сверху подвешивали или ставили на решетке котелок или чайник. Дело улучшилось. Дров стало уходить меньше. Не надо было теперь загораживаться от ветра, но от дождя это не спасало. Стали использовать бензиновые «шмели». Потом приобрели и миниатюрные газовые плитки. С ними, конечно, очень удобно, но на 18–20 дней потребуется много баллончиков. Но все-же лучше всего нам понравилось коротать свое житье-бытье в болоте, готовить пищу и сушиться у обычной железной печурки с трубой.

У нас с годами выработался свой рациональный перечень продуктов, которые мы заносим с собой в болото. Расчет при его составлении обязательно учитывает, на сколько дней нашей группе их должно хватить. К примеру, на троих на 25 дней. Это 75 приемов пищи, выражаясь по-военному. Первое – это конечно крупы. Все оставшиеся после сезона крупы мы храним в болоте круглый год в пластиковых бутылках. Пробки у них герметичные, влага не попадает, крупы не плесневеют, зверь пока ни разу их не прогрызал… Какие же крупы берем? Прежде всего – пшено. Греча всегда присутствует в нашем рационе. 

Ею хорошо наедаешься, долго сыт. Рис тоже, хотя он тяжеловат при переноске и требует большего времени для разваривания. Перловка пригодится для охотничьего шулюма из дичи. В него идут желудки и сердца гусей, мелко порубленные тушки уток и куличков. Особенно ароматен шулюм на свежем гусином жиру. Для каш берем овсянку-геркулес и пшеничку. Заправляем сливочным маслом. Масло храним во мху в подсоленной воде. Даже после 25 дней не замечали, чтобы оно становилось прогорклым. Ведь мох – лучший антисептик. Для супов берем и вермишель. 

На каждого по 5–6 банок говяжьих консервов, пакетики супа, бульонные кубики, несколько луковиц, чеснок. На первое время несколько буханок хлеба, сыр, сало, масло, колбаска, рыба копченая. Сухари сушим заранее. Лично я люблю в долгом ожидании налета гусей погрызть ржаной сухарик. Для меня это приятнее любой конфетки или глазированного сырка. Сразу вспоминаю своего любимого героя-исследователя Саян – Григория Анисимовича Федосеева, когда он, оставшись без продуктов в тайге, делился последним сухариком со своей надежной лайкой… Сахар, соль, заварку чая, как и крупы, храним в бутылках у бунгало круглогодично, пополняя ежегодно. Пищу готовит тот, кто оказался в подходящий момент у бивака. 

Режим питания получается такой: в обед – горячая пища: суп или каша. Вечером чаепитие, как правило, из термоса. Утром – опять термос. Бывает и по-другому. Если гусей нет, второй завтрак или ужин подогреваем на железной печке или на газу. Чай всегда с клюквой – витамин С от простуды. Особенно приятен такой чаек вечером, без спешки, когда мышцы «отходят» от дневной нагрузки. С собой берем «подбодрин», по Бикмуллински – конфеты «Му-му» или «Рачок». Так уж сложилось в течение многих лет. Берем только такие. Замечал лично, устав тащиться по болоту в течении нескольких часов и пососав конфетку, второе дыхание приходит быстрее.  

Всегда в запасе с собой и рацион знаменитого охотоведа Капланова: пакетики с какао, сливочное масло, сахарный песок. С ним можно даже при отсуствии продуктов продержаться еще несколько дней. Все содержимое размешивается в кружке и заливается кипятком. Бульонные кубики – это для нас уже настоящий НЗ. Если даже кончатся все продукты, то какую-никакую кашу можно сварить и на бульонном кубике. По крайней мере несколько дней можно протянуть, хоть и не очень вкусно… Рыбные консервы, как правило, не берем. Боимся употреблять их после 2–3 годичного лежания во мху. В 2004 году уже пробовали печь лепешки из пшеничной муки. Лично мне понравилось. Это неплохой выход, когда нету пополнения хлеба. Только надо будет запастись чугунной сковородкой. На алюминиевой все же пригорает…

Убежище

Лучше всего останавливаться в деревянном собственном доме. Но не у всех имеется такая возможность. Да и здесь не все так просто. Поэтому нам приходиться чаще строить свое жилье. В Западной Сибири у нас с племянником построено несколько избушек. От избушки до избушки – день ходу. Постороних там нет. Глухомань. Но в европейской части избушку долго не сохранишь. Приходится строить что нибудь попроще. Делаем каркас из жердей наподобие парника для огурцов. На крыше жердочки настилаем почаще. Крышу желательно укрыть рубероидом. Тогда она не прорвется и от снега. Крыша и стены из брезента или ткани, которыми обтягивают автомобильные фуры. Такое жилье будет надежным и долговечным. Если такого материала нет, приходится обтягивать каркас пленкой, как теплицу. Плохо, что после зимы пленка ломается и приходит в негодность. На следующий сезон надо завозить новую. 

Надежно бунгало, укрытое искусственным войлоком и обтянутое пленкой. Внутри такого жилья ставим железные печки. Трубы у них двухколенные. В разделку из железного листа трубу выводим в боковую стенку. В одном укромном местечке есть у нас и свой чум. Он тоже обтянут брезентом. Вверху отверствие для дыма. Огонь разводим внутри прямо на земле. Сбоку лежанки. Можно конечно коротать ночи и в палатке. Их теперь большое разнообразие. У нас имеется импортная, купольная 3-х местная (с расчетом на двоих) с тентом и тамбуром. Важно, чтобы в ней было не тесно, чтобы она не промокала, чтобы было где разместить вещи. Хорошие палатки дороговаты, их надо стеречь, а после охоты уносить домой. Это нам не нравится, и мы делаем, как правило, стационарные бунгало-шалаши. В болоте очень важно соорудить надежные лежанки. Нижние жерди должны быть достаточно толстыми, чтобы не прогибаться и не оседать в трясине. 

Приходилось, конечно, ночевать и под навесами и под открытым небом. Трудноваты такие ночевки. Прокрутишься всю ночь. Да и рано или поздно заработаешь хронические простудные болезни. Что касается устройства нодьи, то это делается не так часто. Может, только для экзотики. Ну что тут сделаешь! Попала нодья в охотничью литературу и кочует из века в век. Мы ни в Сибири, ни здесь под Питером нодьи не сооружаем. Зачем такая трата времени? Нет ничего проще сибирского таежного костра. На бревно, лежащее на земле, положить концами 2–3 бревна. А вторые концы этих бревен разводятся, чтобы огонь их не лизал… Под утро возможно придется пододвинуть подгоревшие бревна вперед и снова улечься досыпать на лежак под навес… Чтобы костер тлел подольше, можно сверху навалить еще несколько бревен.

Дорогу осилит идущий

Труден путь в болоте: топи, мох, лишайники, грязи. Конечно, болото болоту рознь. Нам приходится охотиться в отдаленном труднопроходимом болоте. Без компаса даже в знакомое болото заходить нельзя. Дело было много лет назад. Однажды при утреннем заходе у товарища не оказалось компаса. Заходили мы с разных направлений и должны были встретиться в определенном месте. Туман стоял как молоко. Солнце подчеркивало его белизну. Придя на место, я стал кричать, вызывая товарища. Ответа нет. Что такое? Ведь он уже должен быть здесь… Подумал и начал выдвигаться ему навстречу. Километра через два услышал чей-то отдаленный крик. Ничего не оставалось, как идти навстречу. И точно, мало того что он не взял компас, так он еще был в коротких резиновых сапогах и, обходя встречающиеся по пути мочажины, сбился с правильного направления. В итоге день для охоты на гусей практически был потерян. 

О слеге я говорил уже много раз. Для ходьбы в болоте она наипервейшая вещь. Во-первых для проверки проходимости участка перед собой, во вторых для сохранения равновесия и, главное, для спасения в случае провала в трясину. Это будет последней надеждой… Она должна быть прочной, легкой, длинной. Уж во всяком случае не должна сломаться, если пришлось навалиться на нее всей массой вместе с рюкзаком… То есть это не легонький посох странника… Это прочная сухостоина длинной метра 2,5. Ходоку по болоту не должны быть свойственны поспешность и горячность. Надо всегда притормозить перед очередной трясиной, реально оценить ее опасность и принять взвешенное решение. Риск всегда должен быть минимальным. Лучше потратить лишние 20 минут на обход, чем решить махануть через непроверенную мочажину…

Плата за терпение

Раннее туманное промозглое утро. Проснулся по своему будильничку. Кстати, хорошая вещь. Не надо крутиться всю ночь, боясь проспать утреннний налет. Но уже несколько дней властвует южный циклон, заперший гусей где-то в Карелии. Никаких звуков. Можно спокойно полежать… Как всегда наметил в общих чертах план сегодняшних действий. Работа всегда найдется. Надо наточить ножовку, поправить профили, оборудовать тамбур в кухне. Достал термос, бутерброды. Можно и позавтракать. И вдруг с правой стороны бунгало грубые гортанные крики гуменников, запрашивающие у моих профилей разрешение на присаду. Отбрасываю полог, передергиваю затвор. Но гуси уже над головой. Трижды стреляю с неудобного положения, не вылезши еще из спальника. 

Темное небо, и результатов выстрелов не улавливаю, хотя близкого падения не было. Черт побери. Надо было не нежиться, а вовремя, как всегда, вылезти из спальника. Ведь перед этим налетом прошло впустую три дня… Зря расслабился. Делать нечего. Экипируюсь, вылезаю из бунгало. Начинаю обследовать участок возможного падения гусей. Подходит приятель. Ищем, ничего не находим. Скорее всего промахи. Еще бы, что это за стрельба такая – лежа. Но вспоминаю Бикмуллина – денек-то осенний пролетный. Жди охотник, жди. У меня неизменное правило: я всегда верю в удачу. Жалкое зрелище – постоянно ноющий охотник, не верящий в удачу. Большое деморализующее воздействие оказывает его нытье на компанию, особенно, когда все голодные, промокшие и уставшие. 

Впрочем, здесь у нас таких нет. Решили до обеда посидеть здесь, а на вечернюю зорьку сместиться ближе к озерам. Почаевничали еще раз вдвоем, затем товарищ ушел к своему бунгало метров за 200. Унылый денек. Четырехчасовое сидение ничего не дало. Вот так. Надо было утром быть более собранным. Однако приятель уже зовет на обед. Не привык я пустым идти к общему обеду. Да что поделаешь. Не мажет только один барон Мюнхгаузен. Только сделал несколько шагов от скрадка, как вблизи опять сильнейший гомон стаи, увидевшей профиля. Прыгаю за скрадок. «Ужо теперь не прозеваю». Налет классический. Строгий клин гуменников. Высота вполне досягаемая, хотя и немалая. Бью первого – падение, второго – промах, третьего – падение. Неплохо для сегодняшнего лентяя. Да и упали почти по направлению хода на обед. 

Подбираю гусей, осматриваю на всякий случай местность в бинокль по ходу стайки. Больше ничего нет. Теперь на обед идти значительно веселее! И после 3–4 шагов – опять накрывает очередная стайка гуменников. Теперь приткнулся только за чахленькими сосенками. Гуси лежат рядом. Плохая маскировка… Снова ровный клин над головой. Два выстрела. Один гусь, кувыркаясь, падает вниз почти возле кухни. Больше бить не стал, далековато отдалились… Подхожу к приятелю с тремя только что добытыми гусями. Все произошло неожиданно и скоротечно на глазах у приятеля. Он говорил мне потом, что смотрел на мои действия как на смонтированное видео, не очень веря в происходящее. Но факт подтверждают три гуменника, лежащие у бунгало на мху. Как по поговорке: «Не было ни гроша, да вдруг алтын». 

Данные материалы были высланы мною Анвяру в январе бандеролью вместе с некоторыми предметами охотничьей экипировки. Но 10 февраля получил бандероль обратно. 12 февраля узнал, что яркая звезда Анвяра Хамзиновича погасла. Увы, но больше не порадует он нас сообщениями о новых охотах в Колбасном болоте. Хотя уверен, что и Там… он не изменит своей благородной страсти.   

Российская охотничья газета Анатолий АЗАРОВ, г. Санкт-Петербург

svastour.ru

Особенности таёжной охоты. Рассказ. Кто бы мог подумать…

Особенности таёжной охоты

Рассказ

 

В семидесятых годах прошлого века, во всём Советском Союзе не было, пожалуй, ни одного человека, который бы не знал, как расшифровывается гулкое сокращение — БАМ. Байкало-Амурская магистраль без всякого преувеличения была стройкой века, ибо она решала очень важные для страны задачи.

Однако с точки зрения простых сибиряков, живущих в таёжной глуши, строящаяся магистраль доставляла им немало неудобств.

— Эх, ребята, — вздыхал один из местных охотников, — вам-то что: отслужите действительную службу да и возвернётесь домой. Ежели, конечно, не отправят вас на границу с Китаем — там сейчас шибко неспокойно.

— Наше дело солдатское, — согласился сержант железнодорожных войск, — куда прикажут, туда и поедем. Ну а ты-то, Фрол Иваныч, чего переживаешь? Магистраль прошла рядом с посёлком, пассажирский поезд начал ходить… Стало быть, в отпуск или ещё по какой надобности съездить на *материк стало много проще.

— Так-то оно так, — вынужденно соглашался тот. — Да вот незадача: слишком много пришлых людей появилось: и в поселке, и в тайге. Кого теперь тут только нету: и солдаты, и залётные шабашники, что приехали за «длинным рублём», и начальство разное, и даже разбитные бабёнки добрались до нашей глуши…

«Это верно, — заметил про себя сержант, — даже командующий железнодорожными войсками, и тот прикатил на БАМ в своем комфортабельном спецвагоне с комнатой для совещаний, столовой, спальней и, черт знает, с чем еще. Ну а с генерал-полковником прибыла свита: генералы с меньшим количеством звезд на погонах, полковники, майоры, лейтенанты, не говоря уж о сержантах и рядовых». — Но вслух спросил:

— И что?..

— Да почти ничего, — недовольно ответил Фрол, и невнятно чертыхнулся. — Раньше-то в тайге было много и ягод, и орехов… Грибов — тех вообще без счета. Было много зверья и прочей дичи. А теперь? Теперь, чтобы добыть завалящего кабана, нужно забираться в глушь, верст за тридцать и даже дальше.

— Вот за этим зайцем, — он показал рукой на сковороду, стоящую посреди грубо сколоченного стола, — полдня гонялся. Верст на десять пришлось от железки уходить. За сохатых вообще молчу — который год их не вижу, — бывалый охотник с досады выпил с полкружки браги. — А ведь раньше здесь и медведи водились…

— Но тайга-то начинается за твоим огородом, — возразил сержант и сделал пару глотков из своей кружки. — Неужто здесь вообще дичи не осталось?

— Не осталось однако. Не столько добыли, сколько распугали. И тайгу испоганили: кругом попадаются кострища, пустые бутылки, консервные банки и прочий мусор. Почто ж так можно? Ведь тайга нас кормит. До этого БАМа во многих местах окрест нашего поселка были зимовья устроены. А теперь все они в порухе: стоят без окон, без дверей, а некоторые и вовсе сгорели.

— Да ни один из местных на это не сподобится, — убежденно заявил рассказчик. — Потому как начинали строить те зимовья еще наши отцы и деды, — пояснил он. — Рубили срубы, сбивали печи, ладили крыши… — не по приказу начальства, а сами для себя строили.

— А зачем они нужны, те зимовья? — спросил другой солдат.

— Чудак-человек! — усмехнулся Фрол. — Это в городах есть гостиницы и магазины, а в тайге такого отродясь не бывало. Всякое ведь может случиться, особенно — зимой: и в полынью можно угодить, и зверь может подрать… Да мало ли что еще? И ежели такое случится хотя бы в нескольких верстах от зимовья, то и человек спасётся однако. Она хоть и неказистая избёнка-то, но там завсегда есть спички, сухие дрова и какой-никакой провиант: ну, там, крупа, макароны, соль, чай… Зимой, случается, что охотники оставляют и что-то от добытого зверя — ну, то, что им тащить в поселок несподручно.

Он закурил очередную папироску и продолжил:

— Когда этого БАМа не было, здесь знаешь, какая охота была? Э, ребята, вы о таком и не слыхивали.

— Так расскажи! Расскажи, Фрол Иваныч!

— Это можно, — согласился тот и отхлебнул из своей кружки забористой браги. — Вот как я, к примеру, ходил на уток?

— Ну и как?

— А очень просто. Беру ружьецо, патронташ закидываю себе на плечо, и выхожу на крыльцо своей хаты. И просто стою. Бывает, что полчаса стою, а случается и поболе…

— Зачем?

— Жду, когда утки недалече от моей хаты пролетят. Потом прицеливаюсь и бах! — стреляю. У меня тогда собака была, специально натасканная на пернатую дичь, — пояснил он. — Пока я курю, она уже приносит утку, кладёт на крыльцо и смотрит мне в глаза. Как бы спрашивая: «Ну что, хозяин? Еще будешь уток бить или на этом шабаш? А я бы еще поохотился — озерцо, что они облюбовали, недалече однако. Если что — я мигом сгоняю…»

— Ну а дальше?

— Чего ж тут непонятного? Появляется еще одна стая уток, стало быть, стреляю, не появляется — курю. Пару штук добыл — и довольно. Мне больше-то и не надо. А если по какой надобности нужно больше, ну что ж, еще маленько поохочусь, не сходя со своего крыльца.

Слушатели удивленно качали головами.

— Или вон видите, около сарая две лайки в холодке дрыхнут?

— Видим, Фрол Иваныч.

— Очень умные собачки. Изгороди-то вокруг моей хаты, можно сказать, что и нету. Так, покосившиеся столбики остались да прожилины из жердей, и то не везде. А вот без моего дозволения в тайгу не уйдут. Нет, не уйдут…

— Но почему, если перемахнуть через ограду им ничего не стоит?

— Что верно, то верно: это для них не преграда. Но пока я не разрешу им промышлять в тайге, так и будут сидеть, словно на привязи.

— Да ладно! — усомнились ребята. — Проголодаются — сбегут и без разрешения.

— Не угадал однако, — усмехнулся бывалый охотник. — Не уйдут они в тайгу, даже если я их три дня кормить не буду. А как только свистну и дам отмашку — только их и видели! Бывает, сутки в тайге пропадают, а случается — и двое. Это с виду они добродушные и хвостами машут, а в тайге на их пути лучше не попадаться: могут и порвать. Собаки умные и потому по тайге они не просто бегают, словно беспородные дворняги, а идут особым порядком. Вон тот, темный кобель Верный, всегда бежит впереди — он в своей стае за вожака, а та рыжеватая сука Найда будет бежать в шагах двадцати позади и непременно сбоку от его следа.

— Почему?

— Точно не знаю. Но думаю, что им так сподручнее охотиться. Я же говорил давеча, что шибко умные собачки. Был как-то такой случай. Отпустил я их в тайгу, и дня два их не было видно: то ли далеко ушли, то ли еще что… А потом слышу — Верный, вроде, лает, далеко однако, но я-то завсегда своего кобеля отличу по голосу. Прислушался и верно: Найда ему вторит.

— Эка невидаль — собачий лай, — скептически заметил сержант. — На то они и собаки, чтобы лаять.

— Не скажи, служивый, не скажи… За всех собак не поручусь — может, кто и без дела лает. В городах, сказывают, и вовсе каких-то дармоедов держат — болонок или там пуделей, которые и леса-то никогда не видели. Такие, если окажутся в тайге, то не доживут и до вечера, сожрут их однако лисы или волки. Но я-то своих собак знаю, и по их лаю разумею, что они зверя гонят.

— Да ладно! – не поверили ребята. — Байку нам травишь, а мы и уши развесили…

— Зачем же мне байки сказывать, если и взаправду так случилось? А раз собаки мои, то куда они гонят зверя? Знамо дело — к своему хозяину. Не стал я мешкать, схватил со стены ружье, зарядил оба ствола жаканами — бог ведает, кого они гонят — и поджидаю около изгороди. А лай всё ближе, ближе… Смотрю — мать честная! — лося гонят прямехонько ко мне во двор! Подогнали его поближе и расступились, чтоб не зацепило их зарядом. Я же говорил, умные собаки…

— Ну и?

— Что ну? С двух стволов, да еще жаканами, завалил я того лося. Зверь, правда, был не матерый, молодой лось попался.

— А потом?

— Потом-то? — переспросил по своему обыкновению Фрол. — Ну, шкуру я снял, тушу разделал, мясо по большей части раздал родне, друзьям и соседям — куда ж мне одному столько-то? А тут и участковый примчался на мотоцикле: «Мол, что ж ты, сукин сын, охотишься на лосей, если охота еще не разрешена?»

— А ты?

— А что я? Говорю участковому: «Так я, Прохор Семёныч, сегодня в тайгу не хаживал. Сохатый сам едва не влетел на мое подворье, еще бы чуть, и он натворил бы здесь делов… Что ж мне оставалось делать? Ждать, когда он всё здесь сокрушит? Ну, я и стрельнул пару раз… Самооборона однако…

— Что ж дальше было?

— Дальше-то? — переспросил Фрол Иванович. — Вижу, участковый мне не верит и с подковыркой так спрашивает: «А собаки твои тут не при чём однако?» — Ну я и ответствую: «Откуда мне знать, при чём они тут или не при чём? Они без меня в тайге промышляли. А кто там на кого налетел: лось на них или они на него — мне про то неведомо. Они хотя и умные собачки, но не взыщи — ни разу не грамотные. Откуда же им знать, что охота еще не разрешена?»

Фрол Иванович еще отхлебнул браги, закусил заячьей лопаткой и продолжил:

— И говорю далее: «Понимаю, Прохор Семёныч, служба у тебя беспокойная: чего ни случись — тебя же первого и тормошат. Ночь, полночь — без разницы. Ну а что до того сохатого, то моей вины здесь нет. Я ведь и с подворья своего никуда не отходил. Так что, давай к столу, посидим, потолкуем о том, о сём… Бражка есть, закусь — и вовсе первый сорт: жаркое из парной лосятины».

— И чем же закончилась та история?

— Нормально закончилась. Жбан бражки уговорили и две сковороды жареного мясца умяли под это дело. Еще я ему заднюю ногу отдал. Пусть свою жену и детишек побалует. Участковый у нас мужик с понятием, — добавил Фрол Иванович, и допил брагу из своей кружки, — зазря цепляться не станет.

Потом вытер губы тыльной стороной ладони и спросил:

— А что, служивые, брага-то еще есть или вся вышла?

— Нет, дядя Фрол, кончилась брага. Под такую закуску и двух жбанов может не хватить…

— Тогда пошёл-ка я спать, ребята, — хозяин дома встал с лавки и его молодым собутыльникам стало заметно, что того изрядно покачивает. — Что-то меня в сон клонит, — добавил он и тяжело взошел на старое, давно некрашеное крыльцо. — Но ежели завтра или еще когда разживетесь бражкой, то заходите на огонёк — я много историй знаю…

 

Виктор Аннинский,

2013 г.

Пояснение к тексту:

*Материк — традиционное для Сибири, а особенно для районов Крайнего Севера, название Европейской части России, а также более обжитых и населенных регионов Южной Сибири.

P.S. В основе сюжета лежат реальные события.

***

© Виктор Аннинский

Рассказы и новеллы об армии и флоте. Избранное:

«Солдатское казино» — https://www.litprichal.ru/work/214962

«Политически неграмотная корова» — https://www.litprichal.ru/work/212364

«Понедельник — день веселый» — https://www.litprichal.ru/work/214803

«Двадцатилетний генерал» — https://www.litprichal.ru/work/212357

«Herrкомендант» — https://www.litprichal.ru/work/212349

 

«Анархистский батальон» — https://www.litprichal.ru/work/212353

«Комендантское танго» — https://www.litprichal.ru/work/212358

«Друг, оставь покурить!» — https://www.litprichal.ru/work/212376

«Санаторий» призывного типа» — https://www.litprichal.ru/work/212375

«Пьяный проспится, дурак — никогда…» — https://www.litprichal.ru/work/212371

 

«Парадоксы армейской службы» — https://www.litprichal.ru/work/212363

«Герой дня» — https://www.litprichal.ru/work/214272

«In vino veritas». Новелла — https://www.litprichal.ru/work/216239

 

www.litprichal.ru

Рассказы про охоту в тайге. Таежные рассказы

Рассказы про охоту в тайге являются яркой страницей отечественной литературы. Можно сказать, что писатели, создающие такие произведения, продолжают традиции охотничьей прозы, ставшей популярной еще в девятнадцатом веке.

Со школьной скамьи всем жителям нашей страны знакомы «Записки охотника» И. Тургенева, в которых классик повествует об интересных случаях, происходивших в лесу с ним.

Профессионалы

Однако, кроме людей, занимающихся охотой в свободное время, в качестве хобби, есть и те, для кого добыча мяса диких зверей и птиц, а также меха является постоянным источником дохода, главным занятием в жизни.

Такие специалисты называются охотниками-промысловиками. О них тоже написано много литературных произведений. А иногда и сами они выступают в роли авторов.

Одним из таких писателей является Леонид Максимов, сборник рассказов которого, вышедший несколько лет назад, посвящен лесу, тайге и охоте в Красноярском крае. В этих рассказах автор, кроме занимательных случаев, происходивших с его героями, дает подробное описание жизни и быта этих бесстрашных, мужественных людей. Одним из таких персонажей является Михаил Кириллович, охотник-промысловик, которому на момент описываемых событий было немногим больше сорока лет.

Этого потомственного охотника в селе, где он жил, все называли Кирилычем, подчеркивая уважение к его отцу. Родитель героя, Кирилл Ильич, был известным промысловиком и умер от ран, полученных в результате неожиданной встречи с медведем. Рассказ Леонида Киселева «Жизнь на охотничьем зимовье» полностью посвящен работе и тем правилам жизни в тайге, которые выработал для себя Кирилыч. Герой произведения воевал в Великую Отечественную войну, пройдя ее до последнего дня. Рассказывая об этом времени, он удивлялся, как ему удалось выжить. Михаил Кириллович приглашает рассказчика провести зиму в его доме. Автор поступает на работу в бригаду геологов, которые заняты исследованием здешних месторождений веществ, пригодных для применения в атомной промышленности. Параллельно со своей работой в бригаде автор наблюдает за жизнью Кирилыча.

Год охотника

В одном из своих рассказов про тайгу Максимов описывает круг занятий охотника, которые повторяются из года в год. Самое важное время для Михаила Кирилловича длится с октября по декабрь. Это так называемая «зимовка».

Она проходит следующим образом. Охотник живет в домике, стоящем на лесной опушке. Каждый день он ходит добывать зверя. Жилище зимой почти полностью заносит снегом. Поэтому понять, что здесь обитает человек, можно только по дыму из трубы, которая возвышается над сугробами. Обогревается дом при помощи печки, которая сделана из бочки из-под американского топлива. Верх ее выровнен для того, чтобы туда можно было поставить чайник с водой.

Одежда охотника

В этом рассказе про охоту в тайге подробно описана одежда, в которую облачается главный герой, отправляясь на промысел в лес. Особого внимания заслуживают штаны и обувь. Они сделаны из кожи лося, главным образом взятой с ног зверя. Используется именно такой материал, потому что лось в течение своей жизни много времени проводит, стоя в прохладной воде.

Вот почему его кожа приобретает такие ценные качества, как водонепроницаемость и морозостойкость. В пищу охотник часто употребляет черемшу, поскольку этот овощ полезен для здоровья желудка.

Добыча меха

В охотничьих историях этого автора, и в частности в рассказе о зимовке, говорится о главном отличие охотника-любителя от профессионала. Последний должен выполнять условия подписанного им контракта, то есть сдавать определенное количество меха организации, в которой он работает. Поэтому ему ежедневно приходится добывать больше десятка беличьих шкурок и одну соболиную, а иногда даже ходить на медведя и лося.

Охота на медведя

Этот хищник является одним из самых опасных и злых животных на земле.

Поэтому процесс добычи такого зверя состоит еще и в том, чтобы за несколько месяцев до начала сезона охоты изучить маршруты, по которым он обычно ходит. Определяют эти тропы, как правило, по медвежьим метками — деревьям, о которые торчит свои когти хищник.

Верные друзья

Для того чтобы успешно охотиться в тайге, человеку необходимы помощники. Чаще всего ими оказываются четвероногие друзья, то есть животные. Были такие соратники и у Кирилыча, главного героя рассказов Леонида Максимова.

По словам автора произведения, охотник относился к своим питомцам как к части самого себя. Каждый раз, возвращаясь с охоты, он прежде всего заботился о том, чтобы накормить свою лошадь и собаку, а потом уже о своем пропитании. Интересна история появления каждого из названных домашних животных у Михаила Кирилловича.

Гнедой

Такую кличку дали лошади, появившейся в доме отца главного героя еще до Великой Отечественной войны. В те годы в Советском Союзе проводилась политика коллективизации. Участки земли, домашние животные, и многое другое, что чиновники считали излишеством, отбиралось у зажиточных людей. У семьи хотели конфисковать и Гнедого.

Охотники бы остались без лошади, если бы юному Михаилу не пришла в голову спасительная идея. Он решил отвести коня на зимовку, находящуюся в глухой тайге. План сработал. Сотрудники специальных органов не смогли добраться до охотничьего жилища. Таким образом, лошадь была сохранена и служила Кирилычу в течение не одного десятка лет.

Верный пес

Рассказы про охоту в тайге Максимова содержат множество эпизодов, связанных с домашними животными. Особый интерес для читателя представляет фрагмент, в котором повествуется о том, каким образом промысловик Михаил Кириллович обзавелся собакой.

Однажды в тайге он повстречал охотников-хантов. Их лодка вместе с необходимой провизией утонула. Кирилыч возвращался с промысла и не испытывал нужды в большом запасе продуктов питания и ружейных патронов. Поэтому он отдал и то и другое попавшим в беду людям. Представители этой народности отличаются тем, что всегда с благодарностью помнят о помощи, оказанной им. Поэтому через некоторое время эти же охотники, проходившие через заимку Кирилыча, подарили ему щенка прекрасной сибирской лайки. Этот пес, так же как и конь Гнедой, стал для него другом и помощником в нелегком деле таежных промыслов на долгие годы.

Главный герой этого охотничьего рассказа в тот год, когда с ним на зимовке находился его младший друг, автор произведения, успешно завершил свой период охоты, как и положено, в декабре. Новый год он по традиции встречал с близкими людьми, для которых приготовил традиционные подарки — куски мяса медведя. Раннюю весну охотник посвящал иному занятию. Он изготавливал лопаты для уборки снега. С наступлением первых теплых дней он начинал охотиться на тетеревов. Делал Кирилыч это уже не при помощи ружья, а силками.

Так называются петли из ниток, предназначающиеся для такой цели. Данной дичи удается наловить не так много.

Автор произведения заканчивает свое повествование на невеселой ноте. Спустя некоторое время он приехал в родной поселок, но ему сказали, что Михаил Кириллович живет теперь в городе. Он пошел повидаться с ним, и эта встреча оказалась последней. Вскоре охотник умер от разрыва сердца.

Это был последний человек в этих краях, который профессионально занимался данным промыслом.

Тонкий психолог

Страшные истории про тайгу тоже очень распространены в отечественной литературе, поскольку охотничий промысел неразрывно связан с риском для жизни, с неожиданными встречами с хищниками и попаданием в тяжелые для выживания условия. Об одном из таких произведений пойдет речь далее.

Таежные рассказы Геннадия Гусаченко — явление в литературе, о самобытности и оригинальности которого говорил выдающийся писатель Виктор Астафьев. По его словам, в них продолжается традиция красочного описания природы Уссурийского края, основоположником которой был Виктор Арсеньев.

Однако автор романа «Дерсу Узала» не рассматривал в своих книгах таких проблем, как загрязнение окружающей среды, браконьерство. Этих бедствий в его годы еще не существовало. Гусаченко же посвятил им несколько своих рассказов. Кроме рассмотрения актуальных вопросов, произведения этого автора, по словам Астафьева, ценны тем, что внутренний мир его героев раскрывается так же искусно, как и в рассказах Василия Макаровича Шукшина. Кроме того, герои Гусаченко сильно напоминают шукшинских персонажей чертами характера.

Например, рассказ «Волчок» посвящен проблеме человеческой подлости и неблагодарности.

Далее будет представлено краткое содержание этого произведения.

В тайге

Повествование ведется от первого лица. Автор рассказывает, как однажды к нему зашел его старинный знакомый, служивший егерем. Он увидел в доме принадлежности для охоты на уток и обиженно сказал, что хотел позвать друга с собой в тайгу. Ему нужна помощь в ремонте домика, в котором он живет, когда охотится зимой. Рассказчик ответил, что непременно поедет со своим товарищем. Во время остановки в одном из поселков они увидели возле магазина старую голодную собаку без передних зубов. Егерь узнал в ней пса, некогда принадлежавшего его напарнику. Он рассказал историю о том, как Волчок (так звали это животное) спас однажды жизнь своему хозяину.

Когда они собирались с напарником на охоту, тот приобрел себе лайку. А возле дома, в будке на цепи, у него жил беспородный пес, которого тот плохо кормил и иногда даже бил.

Когда мужчины отправились в тайгу, эта собака сорвалась с привязи и догнала их. Рассказчик решил взять пса на охоту.

В результате породистый питомец плохо показал себя: его хозяин подстрелил лишь одну белку. Дворняжка же оказалась прекрасным помощником. Благодаря ей автор рассказа добыл несколько белок и горностая. Во время того похода в лес случилось непредвиденное, ужасное происшествие. Поэтому это произведение можно отнести к разряду страшных историй.

На приятеля рассказчика напал медведь, который сидел в дупле дерева и вышел из своего укрытия, когда охотник ударил по стволу.

Спасение

Когда страшный зверь вылез из дупла, он напал на охотника. И снова породистая собака подвела. Она трусливо убежала, в то время как дворняжка Волчок отважно вцепился в шкуру неприятеля, атаковавшего его хозяина. Медведь, спасаясь от боли, причиненной собачьими зубами, убежал. Хозяин был спасен, однако псу сильно досталось от сурового хищника. Его передние зубы были выбиты.

Егерь, нашедший знакомого пса, решил, что тот потерялся, и предложил отвезти его домой, тем более что его напарник содержал пасеку и мог угостить их свежим медом. Когда приятели приехали к хозяину собаки, тот, вопреки ожиданиям, не обрадовался тому, что его питомец и спаситель был найден. Медом он их угостил только после того, как егерь намекнул ему, что ожидает такого подарка. Прощаясь, мужчина сказал, что, так уж и быть, оставит пса у себя.

Этот неблагодарный человек теперь, кроме пчеловодства, занимался изготовлением обуви. Егерь заказал у него унты. Мастер пообещал сделать их к следующему визиту приятеля. Так и расстались. После похода на зимовку, возвращаясь, друзья снова навестили пасечника. Он не стал приглашать их в дом на этот раз, а вынес пару новых унт на улицу. Мастер сказал, что на отделку обуви пошла и шкура Волчка. Егерь упрекнул его, сказав, что собака верно служила ему. На это неблагодарный охотник ответил, что теперь она тоже хорошо послужит в качестве обуви. Егерь не взял унты и, не попрощавшись, уехал. На такой печальной ноте заканчивается эта охотничья история.

Шатун

Перечисляя таежные рассказы про лес, тайгу, стоит упомянуть еще об одном авторе, многие произведения которого посвящены данной теме. Этот писатель — Иван Полковников. Один из его рассказов – «Шатун» – также посвящен встрече с таежных бурым медведем.

Повествование и здесь ведется от первого лица. Автор рассказывает о приглашении на охоту, которое он получил от местного жителя – представителя одной из коренных народностей Уссурийского края. Он с радостью согласился поучаствовать в совместном приключении, поскольку слышал об охотничьих способностях людей этой национальности.

Вместо знакомого охотника встречать рассказчика пришла его жена, которая совсем не говорила по-русски. Она жестом показала ему, что нужно сесть в сани. Так они отправились в дорогу к охотничьему угодью. В течение этого путешествия было сделано несколько остановок, во время которых женщина угощала автора традиционной пищей северных народов. Когда они приехали к зимовке, то, вопреки ожиданиям, знакомого там тоже не оказалось. Женщина показала гостю, где находятся необходимые для жизни и охоты запасы и уехала. Автор провел несколько дней в сомнениях: приедет кто-нибудь за ним в лесную глушь или нет. Но это время он не потратил зря: много и успешно охотился. Наконец, появился хозяин угодья.

В обратном пути автора этого рассказа про таежных охотников тоже сопровождала только женщина. Однажды, когда та ненадолго отошла от места стоянки, на нее напал медведь. Автор вовремя подоспел и застрелил хищника. Так заканчивается этот таежный рассказ Ивана Полковникова.

Фальшивый зверь

Но не только повествованиями о захватывающих приключениях охотников полны рассказы про охоту в тайге. В них немало забавных эпизодов, вызывающих улыбку, а иногда и смех у читателя. Например, в одной из таежных историй классика жанра Виктора Арсеньева описывается случай, когда автор принял за тигра лежащее на лесной поляне упавшее дерево. Он долго искал встречи с таежным полосатым хищником, о котором был наслышан. И в один прекрасный день принял желаемое за действительное. В момент встречи со «зверем» у рассказчика не было с собой оружия. Поэтому ему пришлось долго сидеть в кустах, прячась от воображаемого тигра. В конце концов, мужчина увидел охотника, который, проходя через поляну, легко перешагнул через «хищника».

Помимо представленных в этой статье рассказов, существуют и другие заслуживающие внимания произведения про приключения в тайге.

fb.ru

рассказы, стихи, сказки / Досуг — Деревенский портал

День первый

Как обычно, к утру в избушке посвежело. Покрутившись несколько минут на нарах, Прохор открыл глаза. Рассветало. Нашарив рукой мерно тикающий на столе будильник, он поднес его к глазам и чертыхнулся. В который раз встать пораньше не получилось. Собственно не получилось и пораньше лечь. Почти всегда, за редким исключением, находились какие-то неотложные дела, которые обязательно нужно было сделать, прежде чем улечься спать.

Перечень этих дел был практически одним и тем же, просто по своей значимости и затрачиваемому на них времени, они постоянно менялись местами. Уменьшилось количество дров в поленнице под навесом — топай пополнять запас. Если день был удачным и домой вернулся с добычей, то с одной стороны это приносило чувство удовлетворения, от того что не зря мерял такие нелегкие таежные версты, а с другой, как не крути, добавляло хлопот на вечер. На то чтобы аккуратно снять шкурки, выполнить их первичную обработку и натянуть на правилки для просушки, времени уходило немало. Кроме того приходилось пополнять количество зарядов. Дело это было не очень трудоемким, так как пороховые заряды Прохор готовил дома загодя. Оставалось лишь в заранее снаряженные порохом гильзы, засыпать дробь нужного размера, поверх нее положить прокладку с написанным номером дроби, закрутить гильзу и залить ее парафином. Зачастую приходилось заниматься так же починкой обуви или одежды, ремонтом лыж и креплений к ним. Кроме перечисленных дел, которые приходилось делать эпизодически, имелся вполне определенный круг обязанностей, выполняемых ежедневно. Прийдя домой переодеться в сухое, растопить печку, сходить за водой, сварить поесть себе и собаке и, если к этому не добавилось ничего из вышеописанного, поужинав, блаженно растянуться на нарах и, слушая радиоприемник, строить планы на следующий день.

Мокрый холодный нос, уткнувшийся в щеку, отвлек Прохора от размышлений. Машинально сунув ноги в стоящие около нар обрезанные сапоги, заменявшие собой домашние тапочки, он быстро поднялся и, выпустив собаку, растопил печку. Зачерпнув кружкой воды, из стоящего в углу ведра, Прохор вышел из избушки и огляделся. Светало. В ветвях стоящих рядом деревьев, деловито суетилась птичья мелочь. Саян, так звали четвероногого друга, прервав разметку окружающей избушку территории, подбежал, виляя хвостом, к вылизанной до блеска чашке, и вопросительно посмотрел на хозяина.
-«Успеешь», — добродушно проворчал Прохор и наскоро ополоснув лицо, вернулся в избушку. Поставив на печку котелок, с оставшейся с вечера похлебкой, и чайник, Прохор собрал развешанные над печкой вещички и бросил их на нары. Сменив спальный комплект белья на рабочий, наскоро одев брюки и свитер, он начал обуваться.

Вот уже несколько лет подряд он использавал им самим придуманный комплект, состоявший из обычных полуболоток и, склееных из детской клеенки, просторных чулок, которые надевались поверх брюк и сапог и закреплялись к поясному ремню.Только здесь он по-настоящему почувствовал, как важно иметь сухие ноги. Поначалу он ходил, как и вся таежная братия, в болотниках, на два-три размера больших своего размера, но по мере того как снега в тайге становилось все больше, начинались проблемы. Как аккуратно не стараешься переступать засыпанные им валежины, нет-нет да и зачерпнешь голенищем пригоршню-другую. После нескольких часов ходьбы приходилось разжигать костер, чтобы просушить намокшие сапоги и все то,что в них помещалось. Да и вес у болотников 45-го размера довольно приличный. После восьмичасовых прогулок по очень пересеченной местности ноги уставали зверски.

Облачившись в рабочую форму, Прохор позавтракал, покормил собаку, закинул в рюкзак припасы с продуктами и вышел из избушки. Одевался он довольно легко. Как бы холодно не было, поверх теплого свитера он надевал обычную брезентовую штормовку. Завершал комплект повседневно носимой одежды белый лавсановый костюм большого размера, состоявший из куртки и брюк.

На заводе, где Прохор работал, в такие костюмы одевали рабочих основных цехов и раздобыть их не представляло большого труда. К достоинствам этого костюма можно было отнести такие качества как легкость и прочность, кроме этого по нему быстро скатывался падающий с деревьев снег, он быстро высыхал и служил прекрасным средством маскировки в зимнее время.

Он придирчиво осмотрел крепления, стоявших у стены лыж, и придя к выводу, что они не подведут, Прохор быстро закрепил лыжи на ногах, забросил за спину рюкзак и видавшую виды двухстволку 12-го калибра. Часы показывали начало десятого. Свистнув Саяна, Прохор не торопясь покатил по лыжне, внимательно оглядывая следы, оставленные лесными обитателями. Местность, где охотился Прохор имела характерную особенность: даже тогда, когда снегопада в общепринятом его смысле не наблюдалось, за ночь обязательно выпадала снежная изморозь, которая тонким слоем припорашивала старые следы, что очень помогало быстро реагировать на свежие.
В это утро Прохор решил проверить таежку, в которой было несколько сопок с поваленным сильным ветром лесом. На одной из этих сопок стояла не поддавшаяся напору стихии кедрушка, на которую Саян, периодически, загонял, захваченных врасплох соболишек, мышковавших в окружавших кедрушку завалах.
Прошло не более полутора часов, как Саян, деловито сновавший то по одну, то по другую сторону от лыжни, взвизгнув, резво рванул вниз по распадку. При охоте с собакой строить планы куда и зачем идти дело неблагодарное. Не так давно Прохор, захотев посетить зимовье, где он начинал охотиться, добрался туда только спустя три дня, причем для этого неугомонного Саяна пришлось взять на сворку и спустить его, пройдя более двух третей расстояния, причем на свежие собольи следы, встречавшиеся на пути, приходилось просто не обращать внимания.
Нагнувшись над следом, по которому умчался его неутомимый помощник, Прохор судовлетворением отметил, что его оставил очень крупный кот. Погода была прекрасная. Подбитые лошадинным камусом самодельные еловые лыжи легко скользили вниз по распадку по следам преследующей зверька собаки.
Прошло не более получаса, как впереди послышался лай Саяна. Прохор, уже не обращая внимания на следы, быстро покатил в выбранном направлении, где вскоре обнаружил своего пощника в небольшой кедровой таежке, кружащего вокруг молодого невысокого дерева и нервно грызущего торчащие внизу сухие сучки.
Подойдя поближе, Прохор снял лыжи и, приготовив ружье, стал внимательно рассматривать крону дерева, которая достаточно хорошо просматривалась. Не обнаружив соболя на кедрушке, Прохор вопросительно посмотрел на пса и начал внимательно осматривать рядом стоящие деревья. Ничего не разглядев и на них, Прохор, подняв к плечу ружье, выстрелил. Обычно от сильного звука, хорошо затаившийся зверек вздрагивал и тем самым выдавал себя, но на этот раз ничего подобного не произошло. Прохор выстрелил еще раз. Безрезультатно. Отойдя метров на пятьдесят от дерева, от которого так и не отходила собака, Прохор стал обходить его по кругу, пытаясь найти выходной след соболя. Однако обнаружить его не удалось. Прохор вернулся назад к дереву, открыл рюкзак и, достав флягу с успевшим уже остыть чаем, сделал несколько больших глотков.

Привычка носить с собой крепкий подслащенный чай тоже пришла не сразу. Поначалу Прохор носил с собой котелок и заварку с сахаром, но зависимость от наличия воды стала напрягать и он, прикупив себе плоскую литровую флягу, стал утром наполнять ее горячим чаем с сахаром и носить с собой. Даже когда чай остывал, подогреть его было делом нескольких минут.

Шуршание рюкзака подействовала на собаку магически и она, бросив свое бесполезное занятие, подошла поближе. — Перебьешься, — проворчал Прохор и застегнув рюкзак, приставил его к дереву.
Казавшаяся по-началу такой простой задача, своего решения не находила. Он сделал еще пару кругов, все время увеличивая радиус поиска, но выходного следа обнаружить так и не смог.
» Что же, — подумал Прохор, — сегодня не наш день». Быстро накинув рюкзак с ружьем, он встал на лыжи и неспеша побрел назад. Каково же было его удивление, когда, пройдя около трехсот метров по своей лыжне, он обнаружил на ней не бог весть откуда взявшийся след соболя, с точно таким же размером лап, причем отсутствие следов поблизости, указывало на то, что на лыжню соболь спрыгнул с дерева.
«Ну и профессор» — пробормотал Прохор удивленно почесывая затылок.
Произошедшее можно было расценить только так : почуяв догоняющую его собаку, соболь взобрался на дерево, а затем, перепрыгивая с одного дерева на другое навстречу бегущей собаке, пропустил ее под собой и затаился. После того, как преследователи стали искать его вокруг дерева, на которое он взобрался, соболь еще некоторое время перемещался по верхушкам деревьев, а затем спрыгнув на лыжню, словно издеваясь над охотниками, мерно бежал по ней до того самого места, где началось преследование.
Дальнейший поиск зверька не имел смысла, так как след вел в сторону от избы, а времени до наступления сумерек оставалось совсем немного.

День второй

Утром следующего дня Прохор проснулся на час раньше. Быстро покончив с утренними заботами, он уже в начале девятого стоял на лыжах в полной готовности. Как было запланированно с вечера, он хотел дойти до того места, где они с Саяном прекратили преследования соболя, и попытаться найти его свежие следы. Каково же было его удивление, когда он обнаружил их совсем рядом с избой, причем было видно, что зверек не просто пробежал мимо, а некоторое время бродил в окружавшем избу мелколесье. Размер следа был такого же размера, как и соболя так ловко обманувшего их прошлым днем.
Размеренные стежки следов вели в сторону перевала, однако, некоторое время спустя, круто повернули вправо. Очевидно, услышав бегущего по следу Саяна, соболь изменил свои намерения и длинными прыжками направился в сторону ближайшего распадка. Прохор чертыхнулся. Это не предвещало ничего хорошего. Дело было в том, что два года тому назад сильным ветром были повалены многолетние кедры, росшие вдоль, пробегающего по дну распадка, ручья. Грунт в распадке был каменистый, корневая система лесных исполинов располагалась на поверхности земли, а поэтому первые кедры, которые приняли на себя удар стихии, не устояли. Падая, они увлекали за собой соящие перед ними деревья и в результате этого, весь распадок оказался заваленным деревьями. Завал был более двух километров в длину и около двухсот метров в ширину. Высота завала в некоторых местах доходила до трех метров.
«Безнадега», — уныло подумал Прохор, подходя к знакомому месту, которое он обычно старался обходить стороной. Так оно и вышло. Побродив для очистки совести по завалу, он обошел его по периметру с тайной надеждой на то, что соболь покинет завал и побежит дальше, но выходного следа так и не обнаружил.
Было немногим за полдень, когда Прохор вернулся к избе и, чтобы с пользой провести свободное время, решил сбросить снег с крыши. Эту процедуру он проделывал пару раз за зиму, так как снега в этих местах выпадали до полутора-двух метров высотой. Старые зимовья, по разным причинам оставшиеся без хозяев, просто раздавливало снегом. Изба была низкой и Прохор легко доставал рукой до крыши. Собственно говоря и была она чем-то средним между избой и землянкой, и главную роль в выборе такого варианта строительства сыграл тот факт, что строить ее Прохору пришлось с сыновьями. Старший сын на тот момент окончил девять классов, а младший только семь.

Феофаныч, так звали соседа Прохора по участку, собирался заносить на свое зимовье бензопилу для заготовки дров. Узнав об этом, Прохор договорился с ним, чтобы тот помог навалить ему леса настроительство избы. Однако в назначенное время Феофаныч не появился. После трех часов напрасного ожидания стало ясно, что придется расчитывать только на свои силы. До места на котором было решено строить избу, от основной тропы было еще около полутора часов хода. Учитывая то, что в рюкзаках у них, кроме недельного запаса продуктов были инструменты, гвозди, бензин для пилы и прочие необходимые для строительства мелочи, это время нужно было увеличивать на треть.
Добравшись до места и наскоро перекусив, они принялись за сооружение балагана, в котором предстояло жить в течение всего времени строительства. Небольшая поляна, на которой решено было расположить избу, была окружена густым молодым пихтачем и это существенно облегчило процесс заготовки материала для строительства. Два дня занимались только тем, что валили и разделывали двуручной пилой лес, обрубали сучья и подтаскивали бревна к месту строительства. Несмотря на то, что было начало июля, ночи были холодными и третий день решено было посвятить поискам печки, которую Прохор затащил еще зимой и оставил на склоне у ручья. Печка была сварена из трехмилиметрового железа и имела немалый вес. Доставить ее на такое расстояние, без особых на то усилий, удалось лишь благодаря тому, что к нижней части печки был приварен небольшой лист металла с отверстиями.
Сойдя с электрички, которую знакомые машинисты остановили перед мостом через Крол, Прохор продел в отверстия листа веревку и попробовал тянуть печку по снегу. Он даже не предполагал, что это будет так легко. Печка скользила по следу широких охотничьих лыж и не доставляла никаких неудобств. Некоторое время спустя, Прохор остановился и выгрузил из рюкзака в печку почти все его содержимое. Так он катил печку до самого места. Попотеть приходилось только на подъемах, так как тяжелый груз неумолимо тянул назад. В памяти всплыло содержимое когда-то давно прочитанной статьи. В ней говорилось, что таежники, перемещая грузы по гористой местности аналогичным способом, помещали их в меховые мешки, сшитые в виде конуса, которые не позволяли грузу скатываться назад.
Печку удалось разыскать лишь к вечеру, так как оставлена она была не на том ручье, возле которого начали возводить избу, а на следующем, который находился километрах в двух от места строительства. Следующие два дня занимались возведением сруба : вырубали чашки и пазы, подгоняли бревна и укладывали их на мох. Когда верхний венец оказался на уровне головы, Прохор понял, что с такими помощниками возвести избу нужной высоты будет проблематично. Тогда-то и пришло решение закопаться в землю до уровня, который позволил бы передвигаться по избе не сгибаясь.
Ночевать возле печки стало веселей, но в один из вечеров Прохор понял, что не спасет и она.Быстро собрав вещи они перебазировались в зимовье, в котором Прохор обитал с начала освоения участка. Предчувствие его не обмануло. Проснувшись утром они увидели , что трава, прибитая морозом пожухла, а в умывальнике образовался слой льда толщиной около сантиметра.
За время строительства все достаточно сильно подустали. Руки были покрыты мозолями, ссадинами и смолой. Решение об окончании строительства в более поздние сроки было единодушным.

После того, как снег с крыши был сброшен, пришлось освобождать от него вход в избу и откапывать окно. Завершив уборку снега, Прохор растопил печку и приготовил поесть себе и собаке. После нехитрой трапезы он забрался на нары и анализируя события последних двух дней, пришел к заключению, что сегодняшнее появление соболя около избы, было не случайным. От бывалых таежников ему и раньше приходилось слышать рассказы о том, что зверьки не прочь подразнить, как собак. так и их хозяев. Сэтой мыслью он и уснул.

День третий

Утром третьего дня опять удалось проснуться пораньше. Мысль с которой Прохор уснул, не давала покоя.
» Почему бы тебе не продолжить свои развлечения?» — подумал он, мысленно обращаясь к соболю.
И, в тот же миг, замер в изумлении. След… Снова свежий след, как две капли воды похожий на тот, по которому он бродил вот уже два дня кряду. То, что это был тот же самый зверек не было никакого сомнения, так как след сразу же потянул в сторону того самого завала, где соболю так легко удалось обыграть их днем раньше. Впереди раздался лай собаки, но сразу же смолк. Следы Саяна, которые Прохор рассмотрел справа от следов зверька, указывали на то, что пес тоже разгадал его намерение снова увести их к ветровалу, где он чувствовал бы себя себя в полной безопасности. Громадные прыжки, которыми передвигалась собака указывали на то, что Саян прилагает все усилия к тому , чтобы не дать соболю осуществить его намерения. Пробежав несколько сотен метров по следу соболя и собаки, Прохор понял, что это ему удалось, так как следы резко повернули влево в сторону перевала. Тут же он обнаружил место, где Саян подал голос.
Снег вокруг толстого одиноко стоящего кедра был вытоптан. Как можно было предположить, соболь, заскочив на дерево, не полез в крону, а передохнув и улучив момент, когда собака отвлеклась, снова соскочил на зелю и попытался оторваться. Такое поведение зверька можно было объяснить лишь тем, что он за свою жизнь уже подвергался обстрелу, спасаясь на деревьях, и, по всей видимости, не раз. Двигаясь по следам соболя и собаки, Прохор наблюдал подобную картину не единожды : соболь упорно не желал спасаться на деревьях.
Однако снег был не очень глубоким, а в противном случае у соболя было бы несомненное преимущество в скорости передвижения, да к тому же Саян был мощным высоким на ногах кобелем, и на каждый его прыжок соболю приходилось делать два-три. Ближе к вершине перевала лес стал редеть. Спустя еще некоторое время Прохор услышал звонкий захлебывающийся лай собаки.
Подойдя к огромному разлапистому кедру, вокруг которого бесновалась собака, Прохор отметил про себя, что обнаружить на нем соболя будет не просто. Сделав полный круг вокруг дерева и убедившись в том, что соболь его не покинул, Прохор начал методично обстреливать кедр, пытаясь вспугнуть зверька. До боли в глазах он вглядывался в каждый бугорок, каждое темное пятно на дереве, пытаясь уловить малейшее шевеление в его кроне. Так кружа и обстреливая подозрительные участки, Прохор провел более часа. Тщетно. Зверек затаился и ничем не выдавал своего присутствия. Не помогло и обкуривание дерева привязанной к шесту дымовушкой. В патронташе закончились дробовые заряды. Пополнив их взятыми из рюкзака, Прохор задумался.
В подобных случаях многие охотники, чтобы добыть зверька, либо срубают дерево на котором он затаился. либо залазят на него и сгоняют соболя вниз. Поскольку кедр был устрашающих размеров, оставалось испробовать последнее. Первые ветви, за которые можно было зацепиться были на высоте более трех метров, но зато рядом с деревом, прислонившись к нему, стояла сухая ель, ветки которой начинались с самого низа.
Забросив ружье за спину, Прохор подошел к елке и начал взбираться наверх. Добравшись до места где начинались сучья на кедре, он осторожноперебрался на один из них и продолжил подъем. Неторопливо, стараясь выверить каждое движение, Прохор медленно поднимался все выше и выше. Он прекрасно понимал, что в случае падения с такой высоты, помощи ему оказатьбудет некому, да и вряд-ли она уже понадобится. Преодалев более двух третей высоты, Прохор посмотрел вниз. Было немного не по-себе. На такую высоту, да еще в зимнее время ему подниматься еще не приходилось.
Внизу взвизгнул Саян. Глянув вниз, Прохор увидел, что тот прыжками быстро удаляется от дерева. Очевидно нервы у соболя не выдержали, он спустился по боковым веткам вниз, спрыгнул с дерева и вновь попытался спастись бегством. Выматерившись от досады, Прохор осторожно спустился вниз и присоединился к преследовавшему соболя Саяну.
На этот раз пес не оставил зверьку никаких шансов на спасение и вновь загнал его на дерево. Подошедший на лай собаки Прохор, быстро обнаружил его сидящим на невысоком кедре с обломанной веторм макушкой. Зверек сидел в развилке между толстыми сучками и с любопытством смотрел вниз. Прохор, отогнав подступившее вдруг чувство жалости, поднял ружье и выстрелил. Соболя подбросило вверх и он медленно переворачиваясь, стал падать вниз. Поймав на лету падающего зверька, пес начал яростно трепать его, валяя в снегу.
«Кинь»,- громко крикнул Прохор и подойдя к собаке, забрал у не добычу.
Таких красавцев ему добывать еще не случалось. Это был на редкость крупный кот. Его пушистый, однотонный мех, цвета шоколада, красиво переливался в лучах начинавшего клониться к закату, солнца.

Следовало отметить, что почти весь соболь, заселявший тайгу в этих местах, был именно такого окраса. Цвет меха на его спине почти не отличался от цвета меха на брюшке, тогда как у соболей, обитающих в акватории реки Мина, спинки светло коричневые, а цвет меха на брюшке — светлый или рыжий. В верховьях реки Мана часто встречаются соболя с мехом серо-голубого окраса.

Развязав рюкзак и уложив в него соболя, Прохор достал из пакета кусок колбасы и хлеб и, по-братски, поделился тем и другим с , замершим в ожидании, псом.
«Держи, заслужил», — произнес он и ласково и потрепал по загривку, начавшего уплетать угощение, друга.
Весь обратный путь к избе, Прохор вновь и вновь мысленно возвращался к событиям эти трех последних дней. Дней честного и захватывающего противоборства, с таким достойным противником, над которым, в этот раз, удалось одержать верх.

www.derevnyaonline.ru

Сибирская охота, интересесный рассказ

Давно задумал я провести рождественские праздники в охотничьей избушке, где можно посидеть у печи, сварить суп из только что подстреленной дичи, добыть пушного зверя, а потом, по возвращении домой, долго-долго вспоминать, как прекрасно было в глухом морозном лесу… В принципе офицеру взять зимой отпуск нетрудно, но у брата Игоря, заядлого охотника, с которым я и хотел осуществить эту мечту, возможности не совпадали с моими. И вот наконец совпали! Как только он сообщил об этом, я тут же вылетел в родную Сибирь.
Сборы начались с вечера. При этом учитывали два обстоятельства. Первое – у брата в тайге, в тридцати километрах от города, не избушка даже, а так – сарайчик, и хоть кое-какие теплые вещи там хранятся, но надо и отсюда брать по максимуму. Второе – эти тридцать километров придётся преодолевать своим ходом, на лыжах, потому рюкзаки должны все же быть подъёмными, хотя кроме одежды туда надо всунуть еще патроны, свечи, крупу, вермишель, овощи, сахар, сухари, сыр… Ведь не на день уходим, и быт наш должен быть хотя бы относительно комфортным…
Когда солнце оторвалось от горизонта, мы были уже в лесу. Собственно, солнце в это время последний раз за утро и увидели: нашли тучи, пошел густой снег. Двигаться, естественно, стало тяжелее, и к обеду я, как пишется, отличник Физической подготовки, почувствовал крепкую усталость. Однако именно тогда, когда глаза уже выискивали место для привала, снег прекратился, засвистели синицы, застучал дятел, а с берега речки, вдоль которой мы шли, взлетела стая рябчиков и расселась на деревья. Мы с Игорем одновременно выстрелили, и две птицы оказались нашими первыми трофеями.
Надо ли говорить о том, как сказалось это на нашем настроении?! А тут еще на нашем пути оказались кусты калины с крупными рубиновыми ягодами, черная черемуха, сладкая, но хорошо утоляющая жажду… Мы тут же пришли к выводу, что начало охоте положено успешное и выпили по крепкому стакану чая за то, чтоб и продолжение у нашей экспедиции было таким же.
Не знаю, то ли не надо было чай пить, то ли надо было выпить что-нибудь покрепче, но дальше все пошло так, как поется в известной песне – «После радости – неприятности по теории вероятности». Сарайчик наш оказался сожженным, находившиеся в нем телогрейки, ватные брюки в совершенно непотребном состоянии валялись вокруг железной печи с длинной трубой.
Конечно, разумнее всего было бы тут же вернуться домой, и так бы, думаю, поступило большинство тех, кто не называет себя гордым именем «охотник». В густом пихтаче у Игоря были припрятаны двуручная пила, топор, гвозди, мы поплевали на ладони, взялись за работу, и к вечеру вокруг печи выросли и стены, и потолок, устеленный лапником.

сибирская охота

Когда в небе загорелись первые звезды, в котелке уже закипал суп с рябчиками и выпускал из носа густой пар чайник. Сытно поужинали, легли спать, а перед рассветом, не сговариваясь, проснулись от холода: жилище, возведенное на скорую руку, тепло, естественно, не держало. Но приехали-то мы сюда не спать, а охотиться, и, наскоро позавтракав, загрузившись капканами, пошли в тайгу.
На чистом, выпавшем вчера снегу все следы местных обитателей были как на ладони. Почти сразу увидели след куницы, тянулся он в сторону дальнего леса, и Игорь рассудил, что ставить тут на нее капкан не стоит. Надо искать кедровник или завал деревьев – там она скорее всего станет сейчас отлеживаться и мышковать. Пару лет назад над тайгой пронесся буран, натворил немало бед, и брат знал, где больше всего лежит сваленных им стволом старых великанов. Пошли туда, и точно: вон она, кунья строчка. Увидели мы, где хищница мышковала, где перебежала на дерево и пошла верховым ходом. Поскольку следы были совершенно свежие, мы решили, что она заслышала нас и потому есть шанс настичь зверька. Это новичку сделать трудно, а мы по сброшенному с веток снегу, по оббитой кухте, по царапинам на коре верно вычислили ее маршрут. Пройдя с километр, услышали кунье цоканье, определили, что прячется она в густой кроне кедра. Чтоб не «разбивать» шкурку, брат поменял патрон на более слабый, я хотел было сделать то же самое, чтоб продублировать Игоря, если тот промажет, но он меня остановил: Не для того, мол, промысловиком значусь, чтоб мазать. И точно: заряд дроби пришелся ей в голову…
В последующие часы мы поставили с десяток капканов, повстречали стайки рябчиков и взяли пять птиц – для еды и привады, больше и не надо было.
Короткий зимний день с охотничьей точки зрения получился удачным, мы вернулись домой, накрыли праздничный «рождественский» стол и пришли к выводу, что вчерашняя беда со сгоревшим домиком случайна, и дальше нас ждут только успехи и радости. Ведь что-то в копилку трофеев должны дать капканы, а сегодня мы видели, что по участку гуляет соболь, и обязательно отыщем его…
Но охотничья судьба непредсказуема. Капканы принесли нам вовсе не те результаты, на которые мы рассчитывали. В один попалась сойка, в другой – белка, к третьему подходил-таки соболёк, но что-то его остановило: то ли качество привады, то ли сохранился запах наших рук или металла. Соболя брать крайне трудно, и когда у вас получается это, радуетесь не только ценности трофея, но и тому, что вы, оказывается, настоящий добытчик. Ведь только тех, кто имеет на своем счету соболя, считают охотниками, получившими «аттестат зрелости».
Мы остались без «аттестата». И даже рябчики нам не попадались. При этом брат обеспокоенно поглядывал на заходящее красное солнце: по его мнению, неудача наша связана с тем, что будет перемена погоды, надо ждать усиления мороза.
Пришли в свой домик, растопили печь, включили приемник – точно, синоптики предупредили, что завтра уже к утру будет под сорок, но под вечер ожидается резкое потепление. А это никак не благоприятствует охоте: зверь не будет двигаться.
Ночью проснулись от… выстрелов. Один, второй, третий… Новичок в тайге мог бы и растеряться, и испугаться, подумать невесть что. Но мы поняли сразу: пришел мороз, стал разрывать деревья. И под эти бабаханья в нас стали выяснять между собой отношения охотничий азарт и холодный расчет. Расчет говорил, что не будет успехов по такой погоде, а азарт давил на эмоции: неужто вы сюда пришли, чтоб в избушке сидеть и на тайгу через дверь любоваться?!
Оделись потеплей, пошли. Но мои лыжные ботинки, покрытые сверху прорезиненными чулками, через пару километров от холода сжались так, что я просто вынужден был запросить пощады и чуть ли не бегом возвращаться в жилье. Здесь растер побелевшие ноги, переобулся в валенки.
А через пару часов вернулся Игорь – с улыбкой во весь рот. Оказалось, в один из капканов попал соболь, да к тому отличнейший экземпляр.
К вечеру, как и было обещано, потеплело, мы, можно сказать, рядом с домом добыли пару рябчиков, так что неблагополучный по погоде день можно было вносить в свой актив.
Поскольку назавтра запланировали возвращение в город, с вечера опять упрятали инструменты, легли спать пораньше, развесит у печи обувь для просушки. Проснулись и… И поняли, что опять нас преследует проклятая синусоида успехов и неудач. Один из ботинок брата, висевший ближе к плите, так ссохся, что нога в него никак не влезала. Пришлось разрезать носок, а потом стягивать его дратвой и изолентой. Игорь горько пошутил: раз утро с неприятности началось, то день удачным должен быть…
А по сути так оно и вышло. По дороге домой, можете себе представить, мы взяли двенадцать рябчиков и двух белок! Мало того, вышли в мелколесье на двух лосей, дистанция до них была вполне убойная, но поскольку лицензий не было, мы лишь проводили их громкими хлопками.
Потом были банька, винегреты, хрустальные рюмки, тосты за нас, охотников… Впрочем, не они запомнились, а сами дни той рождественской охоты, где мы сколачивали избушку, били ноги, добывали птицу и зверя, резали новые кожаные ботинки…
Запомнилось счастье, которое коротко и емко называется одним словом: охота.

Владимир ЛЕСНИКОВ

Для журнала ВОО ОХОТНИК

brief-obozrenie.ru

Отправить ответ

avatar
  Подписаться  
Уведомление о