Рассказ лескова: Лесков Николай Семенович — биография писателя, личная жизнь, фото, портреты, книги

Содержание

Лесков Николай Семенович — биография писателя, личная жизнь, фото, портреты, книги

Николай Лесков начинал карьеру как казенный служащий, а свои первые произведения — публицистические статьи для журналов — написал лишь в 28 лет. Он создавал повести и пьесы, романы и сказы — произведения в особом художественном стиле, основоположниками которого сегодня считаются Николай Лесков и Николай Гоголь.

Писец, столоначальник, губернский секретарь

Николай Лесков родился в 1831 году в селе Горохово Орловского уезда. Его мать, Марья Алферьева, принадлежала к дворянскому роду, родственники по отцовской линии были священниками. Отец будущего писателя, Семен Лесков, поступил на службу в Орловскую уголовную палату, где получил право на потомственное дворянство.

До восьми лет Николай Лесков жил у родственников в Горохове. Позже родители забрали мальчика к себе. В десять лет Лесков поступил в первый класс Орловской губернской гимназии. Учиться в гимназии ему не нравилось, и мальчик стал одним из отстающих учеников. После пяти лет обучения он получил справку об окончании лишь двух классов. Продолжать образование было невозможно. Семен Лесков пристроил сына писцом в Орловскую уголовную палату. В 1848 году Николай Лесков стал помощником столоначальника.

Год спустя он переехал в Киев к своему дяде Сергею Алферьеву — известному профессору Киевского университета, практикующему терапевту. В Киеве Лесков увлекся иконописью, изучал польский язык, вольнослушателем посещал лекции в университете. Работать его определили в киевскую Казенную палату помощником столоначальника по рекрутскому столу. Позже Лесков был произведен в коллежские регистраторы, потом получил должность столоначальника, а затем стал губернским секретарем.

Николай Лесков уволился со службы в 1857 году — он «заразился модною тогда ересью, за которую не раз осуждал себя впоследствии… бросил довольно удачно начатую казенную службу и пошел служить в одну из вновь образованных в то время торговых компаний». Лесков начал работать в компании «Шкотт и Вилькенс» — фирме своего второго дяди, англичанина Шкотта. Николай Лесков часто отправлялся по делам в «странствия по России», в поездках он изучал диалекты и быт жителей страны.

Писатель-антинигилист

Николай Лесков в 1860-е годы. Фотография: russianresources.lt

В 1860-е годы Лесков впервые взялся за перо. Он писал статьи и заметки для газеты «Санкт-Петербургские ведомости», журналов «Современная медицина» и «Экономический указатель». Своей первой литературной работой сам Лесков называл «Очерки винокуренной промышленности», напечатанные в «Отечественных записках».

В начале своей карьеры Лесков работал под псевдонимами М. Стебницкий, Николай Горохов, Николай Понукалов, В. Пересветов, Псаломщик, Человек из толпы, Любитель часов и другими. В мае 1862 года Николай Лесков под псевдонимом Стебницкий опубликовал в газете «Северная пчела» статью о пожаре в Апраксином и Щукином дворах. Автор критиковал и поджигателей, которыми считались бунтовщики-нигилисты, и правительство, которое не может поймать нарушителей и потушить пожар. Обвинение властей и пожелание, «чтобы присылаемые команды являлись на пожары для действительной помощи, а не для стояния», рассердили Александра II. Чтобы уберечь писателя от царского гнева, редакция «Северной пчелы» отправила его в длительную командировку.

Николай Лесков побывал в Праге, Кракове, Гродно, Динабурге, Вильне, Львове, а затем уехал в Париж. Вернувшись в Россию, он опубликовал серию публицистических писем и очерков, среди них — «Русское общество в Париже», «Из одного дорожного дневника» и другие.

Роман «На ножах». Издание 1885 года

В 1863 году Николай Лесков написал свои первые повести — «Житие одной бабы» и «Овцебык». В то же время в журнале «Библиотека для чтения» вышел его роман «Некуда». В нем Лесков в своей характерной сатирической манере рассуждал о новых нигилистических коммунах, быт которых казался писателю странным и чуждым. Произведение вызвало острую реакцию критиков, а роман на долгие годы предопределил место писателя в творческом сообществе — ему приписывали антидемократические, «реакционные» взгляды.

Позже вышли повести «Леди Макбет Мценского уезда» и «Воительница» с яркими образами главных героинь. Тогда начал складываться особый стиль писателя — разновидность сказа. Лесков использовал в произведениях традиции народного сказа и устного предания, использовал прибаутки и разговорные слова, стилизовал речь своих героев под разные диалекты и старался передать особые интонации крестьян.

В 1870 году Николай Лесков написал роман «На ножах». Новое произведение против нигилистов автор считал своей «наихудшей» книгой: чтобы издать ее, писателю пришлось несколько раз редактировать текст. Он писал: «В этом издании чисто литературные интересы умалялись, уничтожались и приспосабливались на послуги интересам, не имеющим ничего общего ни с какою литературой». Однако роман «На ножах» стал важным произведением в творчестве Лескова: после него основными героями произведений писателя стали представители русского духовенства и поместного дворянства.

«После злого романа «На ножах» литературное творчество Лескова сразу становится яркой живописью или, скорее, иконописью, — он начинает создавать для России иконостас ее святых и праведников».

«Жестокие произведения» о русском обществе

Валентин Серов Портрет Николая Лескова. 1894 г.

Николай Лесков. Фотография: russkiymir.ru

Николай Лесков Рисунок Ильи Репина. 1888—89 гг.

Одним из самых известных произведений Лескова стал «Сказ о тульском косом Левше и о стальной блохе» 1881 года. Критики и писатели тех лет отметили, что «рассказчику» в произведении присущи сразу две интонации — и хвалебная, и язвительная. Лесков писал: «Еще несколько лиц поддержали, что в моих рассказах действительно трудно различать между добром и злом и что даже порою будто совсем не разберешь, кто вредит делу и кто ему помогает. Это относили к некоторому врожденному коварству моей натуры».

Осенью 1890 года Лесков завершил повесть «Полунощники» — к тому времени у писателя в корне поменялось отношение к церкви и священникам. Под его критическое перо попал проповедник Иоанн Кронштадский. Николай Лесков писал Льву Толстому: «Повесть свою буду держать в столе. Ее, по нынешним временам, верно, никто и печатать не станет». Однако в 1891 году произведение опубликовали в журнале «Вестник Европы». Критики ругали Лескова за «невероятно причудливый, исковерканный язык», который «претит читателю».

В 1890-е годы цензура почти не выпускала остросатирические произведения Лескова. Писатель говорил: «Мои последние произведения о русском обществе весьма жестоки. «Загон», «Зимний день», «Дама и фефела»… Эти вещи не нравятся публике за цинизм и правоту. Да я и не хочу нравиться публике». Романы «Соколий перелет» и «Незаметный след» вышли лишь отдельными главами.

В последние годы жизни Николай Лесков готовил к изданию собрание собственных сочинений. В 1893 году их выпустил издатель Алексей Суворин. Николай Лесков умер два года спустя — в Петербурге от приступа астмы. Его похоронили на Волковском кладбище.

Николай Семенович Лесков. Биографическая справка

В 1941 г. Николая Лескова отправили учиться в Орловскую губернскую гимназию, но учился он неровно и в 1846 г., не выдержав переводных экзаменов, был исключен. Отец устроил его на службу писцом в Орловской палате уголовного суда. В те годы он много читал, вращался в кругу орловской интеллигенции. Внезапная смерть отца в 1848 г. и «бедственное разорение» семьи изменили судьбу Николая Лескова. В конце 1949 г. он переехал в Киев, где жил у своего дяди, профессора университета.

С 1949 по 1956 гг. он служил в Киевской казенной палате на различных должностях: сначала помощником столоначальника по рекрутскому столу ревизского отделения, с 1853 г. — коллежским регистратором, затем столоначальником, с 1856 г. — губернским секретарем. В эти годы Лесков много занимался самообразованием. В качестве вольнослушателя он посещал в Киевском университете лекции по агрономии, анатомии, криминалистике, государственному праву, изучал польский язык, участвовал в религиозно-философском студенческом кружке, общался с паломниками, сектантами, старообрядцами.

В 1857 г. Николай Лесков оставил казенную службу и переехал в село Райское Пензенской губернии, поступив на работу в коммерческое предприятие «Шкотт и Вилькенс», основанное его дальним родственником англичанином Александром Шкоттом. Коммерческая служба требовала беспрестанных разъездов. С 1857 по 1860 год Лесков «изъездил Россию в самых разнообразных направлениях», собрал «большое обилие впечатлений и запас бытовых сведений».

В 1860 г. предприятие развалилось, и Николай Лесков вернулся в Киев, устроившись следователем в киевской полиции. В это же время он начал писать статьи о злоупотреблениях и общественных пороках в современной России, которые публиковались в киевских и петербургских журналах. Статьи Лескова в еженедельнике «Современная медицина», обличающие коррупцию полицейских врачей, привели к конфликту с сослуживцами. В результате организованной ими провокации Лесков, проводивший служебное расследование, был обвинен во взяточничестве и вынужден был оставить службу.

В 1861 г. Николай Лесков переехал в Петербург с желанием посвятить себя литературной и журналистской деятельности. Он начинает писать для многих столичных газет и журналов: «Отечественных записок», «Русской речи», «Северной пчелы» и др. В апреле 1861 г. в «Отечественных записках» была опубликована его первая крупная статья «Очерки винокуренной промышленности». Он сближается с кругами социалистов и революционеров.

В 1862 г. Лесков напечатал первые художественные произведения — рассказы «Погасшее дело» (позднее переработанный и названный «Засуха»), «Разбойник» и «В тарантасе». В начале своей литературной деятельности (1860-е гг.) Николай Лесков печатался под псевдонимом М.Стебницкий; позднее использовал такие псевдонимы, как Николай Горохов, Николай Понукалов, Пересветов, Протозанов, Фрейшиц, свящ. П.Касторский, Псаломщик, Любитель часов, Человек из толпы.

Статья Лескова о петербургских пожарах 1862 г., где он потребовал от полиции пресечь или подтвердить слухи о том, что пожары — дело рук некоей революционной организации, была воспринята как провокационное выступление, направленное против революционных демократов, и рассорила его с демократическим лагерем.

В сентябре 1862 г. он покинул Петербург и отправился в качестве корреспондента «Северной пчелы» в продолжительную командировку в Европу. Он посетил Польшу, Западную Украину, Чехию. Поездка закончилась посещением Парижа. Весной 1863 г. Лесков вернулся в Россию. Парижские впечатления он запечатлел в очерках «Русское общество в Париже».

Лесков вошел в литературу как знаток духовной и бытовой жизни народа. С начала 1860-х гг. он выступал как последовательный противник революционных преобразований и этих взглядов придерживался до конца жизни.

В 1863-1864 гг. Лесков напечатал свои первые повести («Житие одной бабы», «Овцебык») и «антинигилистический» роман «Некуда», написанный под псевдонимом М.Стебницкий. В романе Лесков отразил революционное движение 1860-х гг. в негативном свете, за что был заклеймен как «реакционер».

В 1860-1870 гг. сложился главный жанр лесковского творчества – рассказ-очерк, написанный, как правило, в сказовой манере и живописующий колоритные, противоречивые, безудержные в добре и зле характеры провинциальной России.

В 1860-е гг. Лесков создал реалистические произведения «Леди Макбет Мценского уезда», «Погасшее дело», «Язвительный», «Воительница», пьесу «Расточитель» и др., в которых широко показана русская жизнь.

В 1870-1871 гг. писателем был написан «антинигилистический» роман «На ножах», повествующий о новой фазе революционного движения, когда прежние «нигилисты» перерождаются в обычных мошенников. Это произведение усугубило неприязнь к Лескову в кругу радикальной интеллигенции.

Обратившись к теме церковно-религиозных и моральных вопросов, Лесков создал целую галерею типов праведников — могучих духом, талантливых патриотов русской земли: роман «Соборяне» (1872), повести и рассказы «Очарованный странник», «Запечатленный ангел» (обе — 1873), «Несмертельный Голован» (1880), «Печерские антики» (1883), «Однодум» (1889) и др.

В 1874 г. Лесков был назначен членом учебного отдела Ученого комитета министерства народного просвещения, а в 1877 г. — чиновником особых поручений при министре государственных имуществ. В 1880 г. Лесков оставил министерство государственных имуществ, а в 1883 г. он был уволен без прошения из министерства народного просвещения и полностью посвятил себя писательству.

В творчестве Лескова становятся чрезвычайно сильны мотивы национальной самобытности русского народа, вера в его творческие силы, что особенно ярко проявляется в сатирической повести «Железная воля» (1876), «Сказе о тульском косом Левше и о стальной блохе» (1881) и др. Тема гибели народных талантов на Руси раскрыта Лесковым в повести «Тупейный художник» (1883).

В середине 1880-х гг. Лесков сблизился с Львом Толстым, что оказало большое влияние на его творчество. В духе протестантизма (отчасти именно в духе толстовства) Лесков обрабатывает сказания из древнерусского Пролога и патериков: «Сказание о Феодоре-христианине и его друге Абраме-жидовине» (1886), «Скоморох Памфалон» (1887), «Лев старца Герасима» (1888), «Гора» (1890), «Невинный Пруденций» (1891) и др.

Последние произведения Лескова (роман-памфлет «Чертовы куклы», 1890; повести «Полунощники», 1891; «Юдоль», 1892; рассказы «Час воли Божьей», 1890; «Импровизаторы», 1892; «Продукт природы», 1893; и др. ) отмечены резкой критикой всей политической системы Российской империи.

Николай Лесков скончался 5 марта (21 февраля по старому стилю) 1895 г. от приступа астмы, мучившей его последние пять лет жизни. Он был похоронен в Санкт-Петербурге на Литераторских мостках Волкова кладбища, рядом со многими выдающимися писателями. Через год на могиле Лескова установили памятник — чугунный крест на гранитном постаменте.

Писатель был дважды женат. В 1853 г. он женился на дочери киевского коммерсанта Ольге Васильевне Смирновой, спустя девять лет они расстались). Ольга Васильевна была помещена в больницу для душевнобольных и провела там последние тридцать лет жизни. Лесков навещал ее до конца своих дней. В этом браке родились сын Дмитрий (умер ребенком) и дочь Вера.

В 1865 г. гражданской женой Лескова становится Екатерина Степановна Бубнова; в 1866 г. родился их сын Андрей.

В 1930-1940 гг. Андреем Лесковым (1866-1953), сыном писателя, было составлено жизнеописание Николая Лескова, изданное в 1954 г.

в двух томах.

Материал подготовлен на основе информации открытых источников. 

63 письма Н. С. Лескова

ПИСЬМО И. С. АКСАКОВУ1 (ИРЛИ, ф. 3, оп. 4, № 337 ; Ежег., 27.)

26 (14) Августа 875 года Прага2

Я был глубоко уверен, что Вы, благороднейший Иван Сергеевич, не утрудитесь поспешить мне на помощь, и милая любезность Ваша как раз ответила всем моим ожиданиям, и даже превзошла их. Я ведь не знал ни каких московских связей Менгдена3 и указывал на Толстого и на Юрия Федоровича4 только потому, что о них слыхал от самого Менгдена. Теперь же конечно я не вижу ни чего более прямого и лучшего, как просить Вас действовать от себя, или в содействии кн. Черкасского5 . Одним словом : сделайте, что можете и если то возможно, попросите Менгдена, что бы с его стороны не было « abecadła »6 , по-тому, что все эти абецадла только томят и портят расчеты ; а кроме того и того, кому они даны, вводят в остылицу, — чего я совсем не хочу. У меня полоса идет тяжелая, незадачливая, — куда ни стукну, все пожданья просят, а мне самому только и надо что переждать что-то, а при иных условиях я бы не стал кучиться. Вот этого-то и не понимают, или не хотят ни чего сделать. Уверен, что не хотят, потому что : чего у нас нельзя, если только захотят ?

Единственное горячо и искренно предложенное мне место было то, каким располагал в мою пользу отец Мартынов7 , но уже это тоже не насмешка ли судьбы ? Прошу Вас, Иван Сергеевич, помогите мне так, что бы дело было поставлено на почву реальную, а не химерную, к чему так склонны русские люди, становясь на высоте какого ни будь значительного уряда. Им ни чего не стоит сболтнуть, что они « позаботятся », или « будут иметь в виду » ; а если это говорится зря, то тому, кому это сказано от этого не поздоровится. Не знаю таков ли Менгден, но уже пуганая ворона и куста шарахается.

Гагарина8 я Вам очеркнул очень вкратце ; а он и на просторе довольно интересен. Здесь я уже живу неделю и после-завтра выеду в Дрезден, где тоже поживу немножко. Если Вы будете при досуге, — черкните мне пожа- луста туда (poste restante) : послано ли что будет Менгдену, что бы я знал как себя держать при проезде через Варшаву. Сегодня же я написал Щебаль- скому9 , что бы он известил меня в Дрездене о том : где в эти минуты Менгден и по получении от Щебальского ответа тотчас же напишу Вам. — Не сказать ли Вам чего ни будь о чехах ? Впрочем в день моего приезда в Прагу отсюда только что выехал М. П. Погодин10 который несомненно лучше меня знает и понимает чешские дела ; а потому я могу говорить только разве о личных моих впечатлениях. В десять лет, что я не видал Прагу, она сама, кажется нимало не изменилась, но ее люди весьма изменились и не к лучшему : народная энергия упала ; дух обмелел, тенденции раздробились и самоуничтожаются. Скука и тоска бездействия для лучших людей здесь также томительна как и у нас. В чехах явилось на наш счет разочарование, довольно

Очарованный странник

Вопрос, почему нельзя писать проще, волновал и современников Лескова, которые упрекали писателя в стилистической чрезмерности, замусоренности языка несуществующими словечками и слишком большой концентрации странностей в тексте. Поскольку Иван Флягин — простой человек из народа, логично ожидать, что историю свою он будет рассказывать крестьянским просторечием. Однако в случае Лескова перед нами не точное воспроизведение народного говора — таким путём часто пытались идти создатели очерков народного быта ещё начиная со времён натуральной школы Литературное направление 1840-х, начальный этап развития критического реализма, ему свойственны социальный пафос, бытописательство, интерес к низшим слоям общества. К натуральной школе причисляют Некрасова, Чернышевского, Тургенева, Гончарова, на формирование школы ощутимо повлияло творчество Гоголя. Манифестом движения можно считать альманах «Физиология Петербурга» (1845). Рецензируя этот сборник, Фаддей Булгарин впервые употребил термин «натуральная школа», причём в пренебрежительном смысле. Но определение понравилось Белинскому и впоследствии прижилось. ⁠ , — а скорее стилизация под него: на страницах своих повестей Лесков довольно много упражнялся в псевдонародном словотворчестве.

Взявшись за поиски новой художественной формы, ориентированной на народную тематику, Лесков постепенно вырабатывает и особую форму повествования — сказ, как её впоследствии назовут в литературоведении.

Как считается, впервые эта форма была описана в 1919 году в статье «Иллюзия сказа» Борисом Эйхенбаумом применительно, однако, вовсе не к творчеству Лескова, а к «Шинели» Гоголя. Здесь фиксировалась установка на процесс рассказывания и устную речь, причём отмечалось, что сюжет в этом случае становится делом второстепенным. Когда к обсуждению подключились лингвисты, в частности Виктор Виноградов Виктор Владимирович Виноградов (1895–1969) — лингвист, литературовед. В начале 1920-х  изучал историю церковного раскола, в 1930-х занялся литературоведением: писал статьи про Пушкина, Гоголя, Достоевского, Ахматову. С последней его связывала многолетняя дружба. В 1929 году Виноградов переехал в Москву и основал там свою лингвистическую школу. В 1934-м Виноградова репрессировали, но освободили досрочно для подготовки к юбилею Пушкина в 1937 году. В 1958 году Виноградов возглавил Институт русского языка АН СССР. Был экспертом со стороны обвинения в процессе над Синявским и Даниэлем. ⁠ , стало понятно, что сказ — это не только процесс рассказывания и устная речь, которые вполне представлены и в обычных диалогах. Сказ — это ещё и имитация непосредственно процесса говорения и воспроизведение обстановки рассказывания. То есть сказ привносит в художественный текст разговорную стилистику со всеми её просторечиями, жаргонизмами и неправильностями, а слушатель должен максимально погрузиться в ситуацию. В 1929 году появилась известная работа теоретика литературы Михаила Бахтина «Проблемы творчества Достоевского», где он добавил к уже известным характеристикам сказа принципиально новую: сказ — это чужой голос, который, помимо языковых особенностей, вносит чужое мировоззрение, и автор намеренно использует этот голос в своём тексте. В последующих литературоведческих работах была выстроена традиция сказа в русской литературе — и Лесков со своими повестями занял в ней место наряду с Гоголем, Зощенко и Бабелем.

Если подойти, вооружившись этим теоретическим знанием, к повестям Лескова, в том числе «Очарованному страннику», становятся понятнее и отсутствие явного сквозного сюжета, и дробность эпизодов, которые Николай Михайловский Николай Константинович Михайловский (1842–1904) — публицист, литературовед. С 1868 года печатался в «Отечественных записках», а в 1877 году стал одним из редакторов журнала. В конце 1870-х сблизился с организацией «Народная воля», за связи с революционерами несколько раз высылался из Петербурга. Михайловский считал целью прогресса повышение уровня сознательности в обществе, критиковал марксизм и толстовство. К концу жизни стал широко известным публичным интеллектуалом и культовой фигурой в среде народников. ⁠ уподобил бусинам, и нелитературность языка Ивана Флягина, и стремление подать эту историю без какого-либо авторского вмешательства. В создании собственной сказовой манеры Лесков уходит существенно дальше Гоголя, для которого, в трактовке Эйхенбаума, сказ имел отношение исключительно к манере рассказывания — полной несуразных деталей, каламбуров и элементов гротеска. Для Лескова сказ становится ещё и способом организации текста — воспроизводится обстановка и сам процесс рассказывания со всей полнотой ассоциативных отступлений, простонародного языка и нелинейной сюжетности.

Короткий рассказ Лескова о том, как некоторым везет с женами

Николая Семёновича Лескова называют «самым русским из русских писателей» – настолько глубоко он знал русский народ таким, каков он есть, без прикрас и преувеличений.


Искусный ответчик


Николай Лесков

Секретарь, укоряемый во многом притяжании, имел слабость к устроению новых дач и домов и за продолжительное время своей службы обзавелся ими в таком числе, что от его недругов на это было сделано указание новоприбывшему начальнику.

Начальник отвечал:

— Хорошо, я его испытаю, и если он меня не убедит, откуда ему все это мимо службы взялося, то тогда поступлю с ним, как надобно.

Самому же доносчику, да и всем при особе своей состоящим и приседящим строго наказал, чтобы ничего тому секретарю даже в самых отдаленных намеках подано не было, о чем ему готовился острый вопрос. И когда секретарь, ничего не знав о преднамеренном, в обычное время предстал докладывать просьбы и доклад свой кончил, вопрошен был:

— Правда ли, что вы посулы от просителей вымогаете и даже вымогательством к приношению вам денег нудите, а без того дел не рассматриваете?

Но секретарь, оком не моргнув, отвечал, что все это чистая клевета, и страшною клятвою именем божиим поклялся.

— Хорошо, — возразил начальник, — но, во-первых, вам такие клятвы говорить непристойно, а во-вторых, я только тогда словам твоим поверю, когда вы мне объясните: откуда вам взялось на вашем месте пять домов и шесть дач?

Секретарь же, слыша сие, отвечал, что все те домы и дачи и вся яже в них не ему, но жене его принадлежит.

— Но жена ваша всего этого в приданое вам не принесла, ибо известно мне, что она дочь людей бедных.

— Точно так, — отвечал секретарь.

— В таком разе, откуда же у нее взялись такие имущества?

— Не знаю, — отвечал секретарь.

— Как так — не знаете?

Секретарь изобразил собою большую сконфузливость и, пожав плечами, опять отвечал:

— Как вам угодно, а я этого и сам себе объяснить не могу.

— Ну, то могли же бы вы ее о том прямо спрашивать!

— И даже много раз спрашивал.

— И что же она вам на то отвечала?

— Ничего не отвечала.

— Как так ничего?!

— Так: я ее спрошу: «откуда ты, душко мое, деньги берешь?» А она только покраснеет, но ничего не скажет.

Начальник посмотрел на сего оборотливого секретаря и добавил:

— Однако ты, вижу, искусный ответчик.

После того секретарь остался на месте, и никто не мог доказать, что он не имеет источника.

Семь вещиц Николая Лескова — Год Литературы

Текст: Арсений Замостьянов, заместитель главного редактора журнала «Историк»

16 февраля, 190 лет назад, родился Николай Лесков – писатель, которого банально называть неразгаданным, но от правды не убежишь. Он и сам искусно запутывал следы. Дело не только в псевдонимах, но и в его стратегии – не задерживаться ни в какой «партии», оставаться демонстративно противоречивым.

Ему довелось жить в эпоху небывалого расцвета русской прозы, когда выходили новые романы, повести, рассказы Льва Толстого, Фёдора Достоевского, Ивана Тургенева, Ивана Гончарова, Михаила Салтыкова-Щедрина… То, что Лескову удалось сказать свое слово в литературе, мало для кого было очевидным. Наконец, в ХХ веке его признали. У него учились. Он стал не просто классиком, а влиятельной литературной силой. Но и сегодня – так сложилось – Лескова либо любят крепко и безоглядно, либо пролистывают, почти не прочитав, хотя заочно «уважают». Такая судьба.

ЛЕВША, 1881

А начал бы я всё-таки с «Левши».

В ХХ веке именно этот сказ превратил уважаемого писателя в классика, ввел его, по словам Юрия Нагибина, в литературное Политбюро.

Между прочим, именно Нагибин о Лескове писал глубоко, с личной нотой. Во многом он отождествлял себя с ним. И уж точно эту книгу читали почти все.

Аркадий Тюрин. Иллюстрация к «Левше». 1967 год

«Сказ о тульском косом Левше и о стальной блохе», а по сути – притча о русском умельце едва не зачислили в ведомство детской литературы. Мультфильм Иванова-Вано, снятый по этой повести, действительно незабываем. Но и он, на мой взгляд, предназначен не для детской аудитории. По крайней мере, не только для нее. Среди многочисленных экспериментов Лескова со сказовой интонацией и речью трагикомический «Левша» наиболее гармоничен. В этой притче нет ни ура-патриотизма, ни, простите на слове, атас-капитулянтства. Правда сюжета сплетена с правдой умышленно простодушного рассказа. Первый, второй, третий план…

Несмотря на очаровательные лукавства жанра, Левша – не фольклорный герой, не Петрушка, не Иван Дурак. Лесков не случайно включил эту повесть в цикл «Праведники». Левша находчив, молчалив, он, по Некрасову, «до смерти работает, до полусмерти пьет», но никогда не забывает о государственном деле! В смертельной лихорадке он повторяет: «Скажите государю, что у англичан ружья кирпичом не чистят: пусть бы и у нас не чистили, а то, храни Бог войны, они стрелять не годятся». Как еще по-народному объяснить неудачу России в Крымской войне? Лучше и не разъяснишь. И горше не разъяснишь.

Никто поначалу не считал эту вещицу литературным шедевром. Лесков опубликовал ее в газете, со скромным предисловием, что записал эту легенду со слов старого сестрорецкого оружейника, «тульского выходца». Но, думаю, и сегодня читать «Левшу» можно (я-то убежден, что и нужно) и с улыбкой, и со слезами. Сам этот сказ стал литературным чудом мельчайшей отделки – с секретами. В этом чудо «Левши».

«Левша» — фильм по мотивам одноимённого сказа Н. С. Лескова Сергея Овчарова, «Ленфильм», 1986 год Фото: kinopoisk.ru

НЕКУДА (1864), НА НОЖАХ (1870)

Без этих скандальных книг никак не обойтись. Написал их (особенно «Некуда») почти начинающий автор. Роман этот считается антинигилистическим. Действительно, «новые люди» показаны там неприглядно, с ехидцей. Само название книги определяло тупик, в который затаскивали русское общество отчаянные нигилисты со своими коммунами. Лескова-Стебницкого полюбили консерваторы, в то время яростно боровшиеся за умы с «прогрессистами».

Николай Лесков. 1860 год Фото: Wikipedia

Лесков писал: «Роман этот писан весь наскоро и печатался прямо с клочков, нередко писанных карандашом, в типографии. Успех его был очень большой. Первое издание разошлось в три месяца». Но в «прогрессивных кругах» прошёл слух, что «господин Стебницкий написал роман по заказу III отделения». Многие обиделись за писателя Василия Слепцова, карикатуру на которого, как считалось, набросал Стебницкий. Что ж, писательской злости Лескову всегда хватало. Cтебницкого ненавидели. Но равнодушных к нему было немного. «Прогрессивные круги» в те годы не столь окрепли, чтобы перечеркнуть эту книгу. Читатели ее приняли, переизданий хватало. Это была почти массовая литература своего времени. Уйти от приемов бульварного романа он, возможно, и не пытался. И Достоевский сбивался на нечто схожее, например, в финале «Подростка». Два консерватора не ладили, хотя скрывали это. Особенно не приглянулся Фёдору Михайловичу второй антинигилистический роман Лескова – «На ножах», написанный не просто по заказу, но и под обременительным для писателя редакторским наблюдением Михаила Каткова. «Много вранья, много черт знает чего, точно на луне происходит», — так оценивал роман «На ножах» автор «Бесов», считавший, что Лесков недооценивает то зло, которое могут нанести России революционеры. У Лескова они – просто пустышки, сплошь продажные, лишенные искреннего фанатизма. Таких одолеть – как насекомое раздавить. Получилась злая карикатура, не более. Лесков и сам понимал, что роман получился несколько прямолинейный.

Титульный лист издания 1872 года Фото: Wikimedia

И, что касается борьбы с «новыми людьми», с их скороспелыми мечтами о реформах, иронический святочный рассказ с «секретом» «Путешествие с нигилистом» (1882), на мой взгляд, тоньше. Хотя и был это простой газетный рассказ.

CОБОРЯНЕ, 1866–1872 г.

Разгадать эту книгу невозможно. Классический роман – все-таки не его жанр. Слишком едок лесковский язык. Слишком тянет «Стебницкого» – как Гоголя – к отступлениям от основной линии повествования.

Невозможно понять, когда он восхищается, а когда… чуть-чуть глумится. От «чуть-чуть», как известно, зависит многое. То у него издёвка, то умиление. И то и другое – чистой воды. Он куражится над всеми своими героями. Хотя Савелия Туберозова, скорее всего, все-таки любит. У него даже хитрости простодушны – а Лесков так боялся находить в людях (и в своих героях) коварство. Но этих простодушных хитростей в «Соборянах» так много, что лесковское лукавство явно побеждает патетику. А Россию он знал – и вовсе не только столицы и богатые усадьбы. Работал в десятках городов, много путешествовал, еще не будучи ни известным журналистом, ни сравнительно состоятельным человеком.

В «Соборянах» нет сомнений: провинциальную жизнь он изучал не со стороны.

Роман насыщен и даже перенасыщен «правдой жизни», хотя Лесков и преподносит ее не без гротеска.

ЛЕДИ МАКБЕТ МЦЕНСКОГО УЕЗДА (в первой публикации – «ЛЕДИ МАКБЕТ НАШЕГО УЕЗДА» (1864)

Н. С. Лесков. Примерно 1880-е гг. Фото: Wikipedia

Эта вещица, сложившаяся почти одновременно с антинигилистическими начинаниями Лескова, в ХХ веке снискала необыкновенную популярность. Тут и опера Дмитрия Шостаковича, и знаменитая театральная постановка, и экранизации… Авторское определение жанра – очерк. Лесков стремился к документальности криминального репортажа. Но получилась все-таки повесть. И появилась она в журнале братьев Достоевских «Эпоха» в 1864 году.

К Шекспиру в антураже родных осин писатели того времени обращались не раз. Достаточно вспомнить Тургенева с «Гамлетом Щигровского уезда» и «Степным королем Лиром». Лесков, пожалуй, свободнее от литературных ассоциаций. Он не связывает себя шекспировской фабулой.

Вещица, конечно, страшная. Страсть купчихи Катерины Измайловой к приказчику оборачивается цепочкой убийств. А когда их отправляют на каторгу, он смеется над ее любовью и изменяет Катерине с другой узницей. Она гибнет в волжских водах, убив и свою соперницу. Время было политизированное, разгар Великих реформ. В литературе напряженно искали и непременно находили идеологию. Лесковскую леди Макбет сравнивали с тезкой – Катериной из «Грозы». Вроде как обеих погубила «пошлая среда», обе хотели вырваться из заскорузлой купеческой рутины. Таковы стереотипы восприятия того времени. Все знали добролюбовское определение Катерины Островского: «Луч света в темном царстве».

О Катерине Измайловой говорили иначе, но в связи с этим клише: «она не луч солнца, падающий в темноту, а молния, порождённая самим мраком и лишь ярче подчёркивающая непроглядную темень купеческого быта». Всё это было не столь важно для Лескова.

Лескова интересовали аномалии психики, это история о том, как страсть приводит к гибели.

Это есть и в опере Шостаковича, хотя, пожалуй, интерпретаторы несколько возвысили Катерину Измайлову. А вещица у Лескова получилась неповторимая. Гораздо сильнее его первых романов!

ОЧАРОВАННЫЙ СТРАННИК, 1873

В отличие от Гоголя, он все-таки написал «третий том «Мёртвых душ» – про почти образцовых людей. Его очерки о замечательных людях – несколько идиллические – постепенно превратились в специфический лесковский жанр. Что-то он почерпнул из житий святых, что-то из пасхальных и рождественских историй. Таковы лесковские «Праведники». И праведники без кавычек.

«Мы плыли по Ладожскому озеру от острова Коневца к Валааму и на пути зашли по корабельной надобности в пристань к Кореле». Да, некоторые книги хочется цитировать с самого начала, как музыкальную фразу.

Бронзовые скульптуры героев повести — Ивана Северьяновича и Грушеньки, у памятника Н. С. Лескову в Орле Фото: Wikimedia

Лесков опасался самоповторений. После «Катерины Измайловой» (и не только) немудрено обращение к людям светлым. Ведь Лесков был еще и богоискателем. Да, ему принадлежит несколько циничный афоризм «В России легче найти святого, чем честного человека». Но в этом тоже кредо Лескова – мыслить «с подковыркой». В этом он, пожалуй, предзнаменовал Василия Розанова. И все-таки Лесков искал праведников.

И «Очарованный странник» почти лишен привычной лесковской язвительности. Найти светлого героя, да еще при лесковском характере, неимоверно трудно. Попыток он сделал много, пытаясь воспроизвести по-своему каноны житийной литературы. Но житейские мытарства Ивана Северьяновича Флягина в этой россыпи останутся непревзойденными.

И не только из-за всегдашнего лесковского изящества в воспроизведении речи рассказчиков. Лесков в этой повести как будто кается, столько чистоты в этой повести. Как в ладожской воде. Он снова не приукрашивает мир, в повести хватает трагического. Флягин проходит через мытарства, через соблазны. В это нужно погрузиться, нырнуть. Кстати, и опера Родиона Шедрина по этой повести заслуживает внимания. Хотя многим из нас иногда кажется, что Шостакович и Прокофьев «закрыли тему».

Лесков как будто сосредоточенно постился, сочиняя эту повесть. Но не переменился после нее! Остался и спорщиком, и язвой. И снова создавал шаржи, снова готов был порвать и с прогрессивными, и с консервативными коллегами. Такова повесть «Заячий ремиз» — книга ерническая, посвященная безумию и написанная лихо, в игровом ключе, со столь любимыми Лесковым неожиданными аттракционами для читателей. В наше время эту повесть рекомендуют школьникам. Думаю, им непросто разбираться в горькой лесковской иронии, в его ребусах. Но – рекомендуют, значит, всё продумано. Наша жизнь и впрямь напоминает желтый дом.

Рассказать бы Лескову про плетения виртуальной реальности – уж он бы всё понял и написал бы какую-нибудь повесть в небывалом жанре, про страдальцев и праведников с гаджетами.

…Что же дальше – понадобится ли Лесков через 20, через 50 лет? Если говорить о писательской кухне, его «ехидные» интонации, его жанровые поиски, открывшие классической литературе некоторые таинственные фольклорные направления. В этом смысле он оказался родоначальником целой линии в нашей словесности. И она не прервалась.

подборка уроков библиотеки «МЭШ» к 190-летию Н.С. Лескова / Новости города / Сайт Москвы

Познакомиться с биографией и творчеством Николая Лескова, окунуться в эпоху XIX века, изучить историю, быт и культуру того времени московские ученики смогут с помощью библиотеки «Московской электронной школы».  Ресурс подготовил подборку к 190-летию со дня рождения писателя.

Русский писатель, этнограф, литературный критик, драматург и публицист Николай Семенович Лесков появился на свет 16 февраля 1831 года. Началом своей творческой деятельности он считал 1860 год, когда были опубликованы его первые заметки и очерки. С помощью тематических уроков и приложений «МЭШ» учащиеся смогут проверить, насколько внимательно они читали повести автора, посмотреть иллюстрации к знаменитым произведениям и провести настоящий литературоведческий анализ художественного текста.

Приложение «Н.С. Лесков. Повесть “Очарованный странник”» позволит проверить знание этого произведения. Пользуясь предложенными иллюстрациями, ученикам необходимо расположить события повести в хронологическом порядке и оценить правильность выполненного задания в режиме реального времени.

Сценарий урока «Н.С. Лесков. “Леди Макбет Мценского уезда”» предлагает проанализировать содержание повести и подробно остановиться на проблеме русской драмы в купеческой среде. Поработав с текстом и иллюстрациями литературного произведения, школьники восстановят хронологию событий, детально рассмотрят некоторые эпизоды и ответят на вопросы. В числе заданий сравнение характеров двух литературных Катерин из произведений Н.С. Лескова и А.Н. Островского, а также решение задачи в форматах всероссийской проверочной работы и Единого государственного экзамена.

Интерактивное приложение для старшеклассников «Н.С. Лесков “Тупейный художник”» поможет проверить, насколько хорошо ученики помнят текст повести. Задание состоит в том, чтобы соединить имена героев с их словесной характеристикой: ребята оценят точность портретных описаний главных персонажей литературного произведения.

Особенности языка Лескова в повести «Левша» можно изучить в одноименном интерактивном сценарии урока. Школьникам будет предложено сравнить речь главного рассказчика в различных фрагментах повести, отметить, как она меняется, и узнать, какие изобразительно-выразительные средства использует автор. Ученики выполнят словарную работу по списку устаревших слов и найдут пословицы и поговорки, разбросанные в тексте повести.

Какие танцевальные движения исполняла аглицкая блоха? Как называется действующее лицо художественного произведения? Что за предмет позаимствовал у англичан Платов, расплачиваясь за блоху? Ответить на эти и другие вопросы можно, решив интерактивный кроссворд. Разгадать все загадки смогут только те, кто внимательно прочел книгу.

Как пользоваться библиотекой «МЭШ»

Библиотека «МЭШ» — сервис проекта «Московская электронная школа», разработанного столичным Департаментом образования и науки совместно с Департаментом информационных технологий. В ней содержится более 50 тысячи сценариев уроков и более девяти тысяч видеоуроков, свыше 1700 электронных учебных пособий, 348 учебников, более 135 тысяч образовательных интерактивных приложений, восемь уникальных виртуальных лабораторий, 245 произведений художественной литературы, а также огромное количество тестовых заданий, соответствующих содержанию ОГЭ и ЕГЭ, и многое другое.

Итак, история продолжается | Елена Фурман

Леди Макбет из Мценска: Избранные рассказы Николая Лескова в переводе Дональда Рэйфилда, Роберта Чендлера и Уильяма Эджертона. NYRB Classics, 448 стр.

Как говорил мой профессор в аспирантуре, в русской литературе есть нечто большее, чем Толстоевский, — остроумие, вызванное разочарованием тем, что американские читатели знакомы всего с двумя писателями за счет огромного и разнообразного корпуса произведений.Вы можете добавить Чехова, Тургенева, Пушкина и еще несколько имен двадцатого века в список русских писателей, читаемых англоговорящими. В значительной степени такая нехватка не вызывает удивления: доступность переводов на английский язык зависит от сочетания финансовых факторов и предпочтений издателей, которые тяготеют к известным организациям. Сфера англоязычных переводов представляет собой своего рода канон.

В двадцать первом веке, когда представления о каноническом формировании значительно расширились, перевод русских произведений в США начал отражать этот сдвиг. Как сообщает Русская библиотека при Columbia University Press на своем веб-сайте, она публикует «произведения, ранее недоступные на английском языке, и те, которые созрели для новых переводов». Archipelago Books, Deep Vellum и Ugly Duckling Presse выпустили переводы нескольких известных современных русских писателей. Теперь NYRB Classics опубликовал «Леди Макбет из Мценска: Избранные рассказы Николая Лескова» (переведенный в основном Дональдом Рэйфилдом вместе с произведениями Роберта Чендлера и Уильяма Эджертона), объединив ранее и недавно переведенные произведения писателя, чье «отсутствие в журнале Списки классической русской литературы должны заканчиваться! » как призывает рекламное объявление Гэри Штейнгарта.(Предположительно он имеет в виду Соединенные Штаты, поскольку Лесков известен в России, хотя и уступает гигантам девятнадцатого века.) Рейфилд недавно рассказал о своей работе над сборником для Недели русской литературы в России.

Николай Лесков (1831-1895) вел бурную личную жизнь и, в связи с этим, был человеком желчным. Как отмечает Рэйфилд во введении, его отец умер, когда Лесков был подростком, после чего его заложили родственники, которые его не хотели.Во время его брака его жена «страдала от психотических эпизодов», которые Лесков «вероятно усугублял», и она прожила свои дни в психиатрической больнице. Из-за последующих отношений, которые пошли наперекосяк, в том числе со своим слугой, он в определенный момент «стал единственным опекуном четырех детей от трех разных женщин». Лесков не заботился о большинстве этих детей и относился ко всем плохо; нетрудно увидеть его собственное отсутствие семейной любви, определяющее его подход к воспитанию детей. К тому же он был довольно странным: в одной из самых странных подробностей чьей-то жизни Лесков однажды «полил Чехова салатным маслом, сказав ему:« Я помазал тебя, как Самуил помазал Давида »» (к сожалению, реакция Чехова не записана. ).Таким образом, он является одним из нескольких русских примеров, включая азартного антисемита Достоевского и властного фанатика Толстого, крайне неприятных личностей, которые были необычайно одаренными писателями.

Область перевода на английский язык является своего рода каноном.

Лесков писал во второй половине девятнадцатого века, в эпоху реализма, в котором роман был предпочтительным жанром, поскольку писатели боролись с «проклятыми вопросами» о направлении российского общества.Хотя он тоже писал романы, Лесков наиболее известен своими более короткими произведениями, такими как «Леди Макбет из Мценска» и «Стальная блоха». Как указывает Рэйфилд, слава и репутация Лескова колебались в разные исторические периоды. В российском обществе XIX века, расколотом на консерваторов и радикалов, он разозлил обоих, не поддерживая революционеров и не уклоняясь от критики правительства и других социальных институтов. Его постоянная сосредоточенность на религиозных темах не вызывала у него симпатии к большевикам.Позже Шостакович написал оперу по опере «Леди Макбет из Мценска», из которой «Сталин, как известно, ушел» из-за ее «диссонирующего модернизма». Работа Лескова вновь появилась в Советском Союзе после смерти Сталина. Есть советские экранизации оперы Шостаковича и текста Лескова.

Неудивительно, что «Леди Макбет из Мценска» посвящена страсти и убийствам, потому что ее взяли на вооружение другие художники. В манере перелистывающего детектива рассказывается о смертельных последствиях романа между Катериной Львовной, несчастной женой купца, и красивым бабником Сергеем, работником их домашнего хозяйства.Лескова не была феминисткой, но в этом тексте, в отличие от большинства текстов других русских писателей-мужчин XIX века, фигурирует сильная женщина-главный герой, даже если ее сила проявляется весьма сомнительно. Застряв в браке без любви с пожилым мужчиной, от которого она не может забеременеть, Катерина Львовна страдает «русской скукой, скукой купеческого дома, скукой настолько глубокой, что, как говорят, заставляет даже думать о повеситься кажется забавным. Когда ее муж отсутствует, у них с Сергеем начинается роман, интенсивный сексуальный характер которого отличает ее от девственных молодых женщин, населяющих произведения современников Лескова. Их совокупление открыто изображено на протяжении всего текста, в том числе в развернутой сцене, в которой пышные описания природы подчеркивают чувственность: «Всплескивая и выплескиваясь в лунном свете, катаясь по мягкому ковру, Катерина Львовна резвилась с молодым стюардом своего мужа. На них обрушился дождь свежих белых цветов с кудрявой яблони ».

Эта чувственность, однако, неотделима от разрушения. Открытие ее свекром связи запускает цепочку событий, которые приводят к множеству ужасных смертей, спланированных Катериной Львовной с помощью Сергея.Их отношения представляют собой гротескную вариацию пары сильная женщина и слабый мужчина, которая является основным продуктом русской литературы XIX века (например, в романах Тургенева и Пушкина «Евгений Онегин »). Хотя Сергей инициирует их роман, она принадлежит к более высокому классу, чем ее возлюбленная, и именно она возвышает его до привилегированного положения в ее семье. И что очень важно, несмотря на то, что он активно участвует в убийствах, Катерина Львовна является движущей силой, а в одном случае единственным зачинщиком убийств, что делает ее более практичной убийцей, чем шекспировский прототип, в честь которого горожане в шутку называют ее.

Последствия их страсти и насилия разыгрываются, когда Катерина Львовна и Сергей маршируют с другими осужденными в сибирскую исправительную колонию после раскрытия убийств. В последних нескольких главах пейзаж кардинально меняется: образы влюбленных, прыгающих под лунными деревьями, заменяются «безрадостной картиной: горстка людей, оторванных от мира и лишенных последней тени надежды, погружающихся в холод». черная грязь грунтовой дороги ». Среди этого запустения их отношения резко ухудшаются, ненависть Сергея, отчаяние Катерины и потребность отомстить приводят к убедительному завершению.Это изображение осужденных предшествует более известному в эпилоге в « Преступлении и наказании » (1866 г.), и, как отмечает Рейфилд, в отличие от Достоевского, «Лесков не допускает [Катерине] выкупа». Тем не менее, несмотря на тяжелый сюжет, тон рассказчика часто бывает юмористическим, он обозначен с самого начала в названии пьесы и сочетает в себе высокую английскую культуру с захолустным русским городком, перенося шекспировское величие и трагедию в мир провинциальных купцов и преступников.

Юмор Лескова демонстрируется в другом известном произведении «Стальная блоха», в котором рассказывается о (неудачных) приключениях «косоглазого Левши», оружейника из Тулы, который становится маловероятным спасителем национальной гордости России.Во время визита в Англию царь Александр I испытывает трепет перед танцующей нимфузорией (титульной стальной блохой), настолько маленькой, что для ее наблюдения требуется «нитроскоп», но его попутчик, ультрапатриотичный казак Платов , настаивает на том, что россияне могут добиться большего. После смерти Александра Платова новый царь отправляет в Тулу, чтобы найти мастеров, чтобы доказать превосходство русских. В результате жизнь талантливого левши кардинально изменилась.

Слово «Сказка» в подзаголовке пьесы, которое является переводом Сказ , отсылает к способу повествования, связанному с Лесковым.Связанный с существительным «рассказ» и глаголом «сказать», сказ как литературный прием относится к определенной повествовательной технике, ориентированной на устность. Как пишет Рэйфилд, много путешествуя по России, работая на своего дядю-англичанина, который руководил там компанией, Лесков «как ни один другой писатель познакомился с российским крестьянством и этническими меньшинствами, их обычаями, религиями и языками». В его произведениях присутствует множество персонажей и рассказчиков, чьи стилизованные речевые образцы, диалекты и т. Д.вплетены в текст. Такой способ написания трудно передать в переводе, и Уильям Эдгертон проделал замечательную работу в переводе 1969 года, который хорошо выдерживает, приближая различные манеры речи, например, «Ну, конечно, я пойду так, а я Отвечу »и рассказчика« Двух сидячих »и« Бархатное ухо Аполлона ». Устное качество письма Лескова отмечено Вальтером Бенджамином в его эссе «Рассказчик: размышления о творчестве Николая Лескова» (перевод Тесс Льюис). Беньямин утверждает, что традиция устного рассказчика — «опыт, который передается из уст в уста» — была разрушена подъемом романа, и считает Лескова редким представителем этой традиции в литературе.Устройство не всегда используется эффективно. В «Очарованном страннике», где монах рассказывает о своих переживаниях другим пассажирам корабля, Лесков заставляет слушателей постоянно задавать уточняющие вопросы, такие как «Что это было, если можно спросить?» чувствует себя избитым и раздражающим, превращая персонажей в простую деку для истории главного героя.

Неразрешенная взаимосвязь между записанными событиями и другими возможными версиями жизней главных героев отражает процесс письма.

На тематическом уровне «Стальная блоха» отражает общие тенденции Лескова, в том числе его терпимость к иностранцам, особенно англичанам, в отличие от взглядов некоторых других русских писателей на жителей Запада как на других. В этой истории отчасти юмор проистекает из нежной насмешки над русскими. В Лондоне, куда царь посылает его показать усовершенствования стальной блохи, Левти не может общаться по-английски, поэтому «просто постучал пальцем по столу и указал на рот», после чего отказывается есть что-нибудь незнакомое. .Когда его английские хозяева предполагают, что как ремесленнику ему будет полезно знать простую арифметику, он утверждает, что русские «не очень далеко продвинулись в книжном обучении, а только верно служат нашему отечеству». По иронии судьбы, именно то, что он русский, и возвращение домой в конечном итоге диктует негативный поворот событий. Левти заключает пари с дружелюбным англичанином на обратном пути в Россию; хотя оба прибывают одинаково пьяными, обращение с каждым из них из-за его национальности таково, что, как иронично замечает рассказчик, «их судьбы стали очень разными.”

Как видно из сочетания исторических фигур и вымышленных персонажей, рассказ также демонстрирует технику Лескова по размыванию фактов и вымысла. Рассказчик отмечает, что, хотя «настоящее имя Левти» неизвестно, «он интересен как воплощение мифа в народном воображении, и его приключения могут служить напоминанием об эпохе, общий дух которой здесь четко и точно передан. . » Утверждение точности в сочетании с идеей превращения в миф является насмешливым сокращением различия между ними — предположение о том, что творческое переосмысление мира — это способ, которым люди воспринимают его и взаимодействуют с ним.Эта тема также появляется в «Бессребрениках», где выдуманный Лесков объясняет в предисловии, что эта история представляет собой перевод «устных рассказов», которые он слышал, «в которых не все, возможно, правда, а некоторые вещи определенно не соответствуют действительности; но это не мешает им быть значительными ». Неразрешенное взаимодействие между записанными событиями и другими возможными версиями жизней главных героев отражает процесс написания, когда писатели создают убедительные истории, субъективно интерпретируя имеющийся материал.

Религия была еще одной заботой Лескова; он соединяет несколько частей в Избранных историях . Наряду с «Очарованным странником», рассказывающим о том, как бывший «знаток лошадей» присоединился к монастырю, есть «Запечатанный ангел», который, несмотря на его сюжет, читается как приключенческий рассказ. В последнем рассказывается о попытке старообрядцев с помощью своего английского босса вернуть свою самую драгоценную икону ангела, а также об уроке, который эта икона преподает им об их «истинном пути».(Довольно неожиданный финал, который подрывает общий тон истории, был, согласно Рейфилду, санкционирован «консервативными редакторами».) «Бессребреничные инженеры» — это, как видно из подзаголовка, история «Трех праведников», которые оказываются неспособными существовать рядом с коррумпированными и морально несостоятельными людьми. А «Невинный Прудентиус» — это рассказ о религиозном благочестии, торжествующем над мирским существованием; Будучи нравственно предсказуемым, произведение интересно своей античной обстановкой на Средиземном море и сильным, хотя и двумерным, женским персонажем.

Некоторые аспекты Лескова сегодня неприемлемы. Его изображение татар в «Очарованном страннике» отражает отношение русских колонистов девятнадцатого века к мусульманам. Его изображение евреев, хотя и не поднимается до уровня антисемитизма, все же опирается на культурные стереотипы. А обилие текстов на религиозную тематику может показаться современному читателю чрезмерным. И все же Лесков рассказывает увлекательные, лингвистически живые, часто юмористические истории, а его «Леди Макбет из Мценска» — выдающееся произведение русской литературы в своей сырой картине изнанки сексуальной страсти.Благодаря переводчикам Избранных рассказов Николая Лескова , он, возможно, теперь может присоединиться к некоторым из своих наиболее известных соотечественников в умах и на книжных полках англоязычных читателей.

Columns — заново открывая для себя русского мастера новеллы

Толстой, Достоевский, Тургенев, Чехов, Лесков. Лесков? В своей родной России писатель XIX века Николай Лесков считается одним из великих, но в нашей стране его произведения знают немногие и еще меньше читали.Ричард Пивеар и Лариса Волохонская, команда переводчиков (и супружеская пара), которые дважды были удостоены Премии Клуба переводчиков PEN / Книги месяца (за свои версии Братьев Карамазовых и Анна Каренина ), справедливо. считают, что работа Лескова заслуживает более широкого англоязычного читателя. Их последний переводческий проект «Очарованный странник: и другие истории » предлагает новые интерпретации 17 классических сказок Лескова.

Многие из этих историй отличаются рядом общих черт.Лесков часто опирался на русскую традицию «устного письма» под названием сказ , которая включает рассказчика в сказку (во многом так, как это сделал Чосер). Это подходящая по духу техника, которая привлекает читателя, как если бы он сидел у теплого костра зимней ночью и слушал, как случайный рассказчик делится правдой. Это также придает историям анекдотический элемент реализма, и в свое время Лескова, который также был журналистом, иногда обвиняли в том, что он просто сообщил о том, что он наблюдал или слышал.Он никогда не отрицал этого утверждения. Во введении Пивир цитирует слова автора: «Я люблю литературу как средство, позволяющее мне выражать то, что я считаю истинным и хорошим. Если я не могу этого сделать, литература не представляет для меня никакой ценности: смотреть на нее как на искусство — не моя точка зрения. Я абсолютно не могу понять концепцию «искусство ради искусства». Нет, искусство должно быть полезным ».

Развлекательные сказки Лескова пронизаны юмором и анекдотическим реализмом.

Несмотря на то, что манифест может показаться возвышенным, рассказы Лескова по своей сути являются развлечением, хотя и несентиментально изображающим защитное сооружение российского общества того времени — крестьян, меркантильный класс и аристократию в равной степени.И, что, пожалуй, наиболее заметно, они часто бывают очень забавными, улавливая специфически славянский юмор виселицы, даже когда ставки очень высоки. Возьмем, к примеру, первый рассказ из сборника «Леди Макбет из Мценска» (который поклонники оперы признают исходным материалом для скандального сочинения Дмитрия Шостаковича 20-го века, которое Сталин много ругал и запрещал). Как следует из названия, история повествует об убийствах недовольной жены, но даже в самые мрачные моменты в аморальном поведении Катерины Львовны и ее любовника есть легкомыслие.

Рассказы Лескова разворачиваются неспешно, и некоторые ключевые произведения, представленные здесь, лучше назвать новеллами. Например, эпическая история с заголовком занимает около 120 страниц. Но есть и более короткие драгоценные камни, такие как «Жемчужное ожерелье», рождественская сказка о щедрости духа, и «Маленькая ошибка», которая дает ошеломленное представление о податливости веры, когда ее используют для предотвращения скандала. Жемчужина юмора «Сказка о косоглазом левше из Тулы и стальной блохе» — здесь просто названа «Левша» — одна из наиболее широко известных историй Лескова.Его веселое сказочное повествование рассказывает о русском мастере, который соревнуется со своими английскими коллегами, создавая небольшую механическую блоху.

В примечании переводчика Пивеар и Волохонский пишут, что Лескова, как известно, трудно переводить, поскольку его рассказы неизгладимо русские как по духу, так и по использованию разговорной речи. С этими переводами они проделали огромную работу, поддерживая голос мастера и позволяя этим важным русским рассказам сохранять отчетливый колорит 19-го века, сохраняя их свежими и живыми для современного читателя.

«Очарованный странник и другие истории» Николая Лескова

Жизнерадостность присутствует в различных формах во всем творчестве Лескова. В его серии так называемых «историй о праведниках», многие из которых включены в этот сборник, изображены скромные или маргинализированные персонажи, благородные поступки которых в конечном итоге обеспечат им победу. Часто именно несправедливое и невежественное осуждение со стороны общества в целом осуждает главных героев; Таким образом, Лесков как бы предвкушал свою литературную судьбу.Конечно, что поражает в Лескове, так это его всевидящий, но беспристрастный взгляд. Как писал Чехов о конокрадах: «Пусть судит их суд присяжных; моя работа — просто показать, что они за люди ». То же и с Лесковым. Возьмем, к примеру, г-на Флягина, знатока лошадей и монаха, который в заглавной истории рассказывает о своих длительных и замечательных приключениях: Флягин, безусловно, виновен в жестоких поступках, но Лесков гарантирует, что его видят во всей полноте своего собственного восприятия, в котором все недостатки (в том числе катастрофическая склонность к выпивке) принимаются как человеческие.Это само по себе является своего рода отпущением грехов.

Когда в его рассказах появляется собственный повествовательный голос Лескова, он смотрит на человеческую слабость скорее веселым, чем раздражающим взглядом, как он это делает в «Бессмертном Головани»: «Дом, конечно, был строго благочестивый, где молились. утром весь день притеснял и грабил людей, а вечером снова молился ».

Такая кривая отстраненность позволяет овладеть самым мрачным произведением этой коллекции — «Леди Макбет из Мценска». Молодая купчиха Катерина Львовна, движимая страстью к красивому чиновнику по имени Сергей, в конце концов убивает не только своего тестя и мужа, но и племянника, который мог лишить ее семейного состояния.История, однако, не заканчивается пленением пары: скорее, она следует за ними в их долгом путешествии в тюрьму в Сибири. В конце концов, любовь Катерины к Сергею проявляется искренней и искренней, тогда как он быстро бросает ее ради других любовников. Великим достижением Лескова является пробудить в нас сострадание к его убийце, чья неуместная вера в своего любовника стала причиной такой трагедии.

Лесков категорически не похож ни на Толстого, ни на Достоевского и выдерживает лишь мимолетное сравнение с Тургеневым.Скорее, он появляется как литературное недостающее звено, писатель, который привносит метафизическую игривость Стерна в русскую традицию, смешивая эту изысканность со своим объятием народных сказок и простонародья. Затем, жизненно важно, есть его наследие Чехову: нравственная доброжелательность и полное юмора принятие всего человечества. «Он особенно привлекателен из-за своей симпатии», — заметил Притчетт. «У Лескова был особый дар вести человека, шаг за шагом, к тихому упрямству святости и создавать неуклюжего, почти заурядного святого» — дар, которым, благодаря Певеару и Волохонскому, мы недавно смогли поделиться.

Убийство и страсти в опере Лескова «Леди Макбет Мценского уезда»

«Леди Макбет Мценская» — самый известный из рассказов Николая Лескова, по крайней мере, на английском языке. Это несомненно потому, что его название помещает историю в знакомый культурный контекст. Но на самом деле сказка не имеет ничего общего ни с Macbeth , ни с его героиней. Подобно «Гамлету Щигровского района» Тургенева, сравнение с Шекспиром гораздо более пародийное, чем что-либо другое. Перед нами сказка о простой женщине с простой целью — власть.Но Лесков вместо того, чтобы заострять внимание на ужасных подробностях, задает два важных вопроса. Во-первых, почему эта женщина, наша «Леди Макбет», начинает убивать? И второй: насколько мы должны винить ее в убийствах?

Введение в стиль Лескова

Моя самая популярная публикация в этом блоге — это краткое изложение эссе Вальтера Бенджамина «Рассказчик», которое отчасти посвящено стилю письма Лескова. Бенджамин, конечно, не единственный важный критик, который писал о Лескове, но я действительно думаю, что трудно читать Лескова, не имея идей Бенджамина в глубине души.Короче говоря, Бенджамин проводит различие между рассказами и романами. Первые когда-то были очень популярны, но рост буржуазии, а затем ужасы Первой мировой войны привели к их гибели. Это связано с тем, что истории характеризуются преднамеренной двусмысленностью — они основаны на опыте, а это означает, что истории обязательно меняются в зависимости от того, кто и когда их рассказывает. Романы, тем временем, нацелены на то, чтобы у них была газетная информация о фактах. Да, у нас есть ненадежные рассказчики-романисты, но истории более нравственны и подвержены ошибкам, как и мы.

Многие сказки Лескова — это сказки, которые его рассказчик рассказывает, услышав от кого-то другого. Фреймовые повествования такого рода — простой способ узнавать истории — в книге Тургенева «Зарисовки спортсмена » используется аналогичная структура. Плохо переведенный мной рассказ Лескова «Праведник» — еще один пример. «Леди Макбет из Мценска» не является рамочным повествованием, но в нем есть некоторые другие качества, которые придают ему сюжетный характер. История Лескова написана очень разговорным тоном, с сильным чувством читательской аудитории: «Время от времени в нашей стране мы встречаем таких персонажей, которые производят на нас такое впечатление, что даже через много лет мы чувствуем содрогание от ужаса, когда мы запомни их.«Первая строка (мой перевод) уже помещает историю в мир, знакомый ее читателям (« наш »,« мы сталкиваемся »).

Существует также ощущение не тех досадных провалов памяти, которые характерны для некоторых модернистских ненадежных рассказчиков, а просто простота и преувеличение, которые приходят ко всем нам, когда мы пытаемся рассказать историю. О нашей героине Катерине Львовне Измайловой рассказывают, что она «однажды разыграла страшную драму, после которой наши дворяне стали не совсем серьезно называть ее Леди Макбет Мценской».Повествовательный стиль изображает рассказчика как инсайдера, местного жителя, а также создает своего рода хор — обычных жителей сельской местности, где происходит наша история. Таким образом, неявно он создает моральную основу для истории, рассказывая нам, кто должен быть нашим моральным компасом.

Средняя торговая семья вашей страны

Итак, Катерина Львовна, наша будущая леди Макбет. Мы узнаем, что ей чуть больше двадцати, она хороша собой — обычные вещи, которые, по мнению любого в 19, -м, -м веке, мы должны знать о женщине.Но хотя Лесков не является поборником прогресса, в «Леди Макбет Мценского» есть определенный смысл, что он хочет, чтобы мы относились к ней с большим сочувствием, чем она могла бы получить в противном случае, несмотря на первый абзац. Как только мы закончим изучать ее внешность, мы перейдем к другому важному атрибуту — семейному положению. «Ее выдали замуж за нашего купца Измайлова» — по-русски пассивная конструкция звучит естественнее, но здесь она существенна. На Катерину Львовну действуют — как русская женщина, она никогда не имеет силы действовать самостоятельно.Почему она выходит замуж за мужчину постарше? Потому что «она была бедной девочкой и не имела права голоса в этом вопросе».

После свадьбы жизнь Катерины Львовны не налаживается. Она не справляется с единственной задачей — родить наследника. Вероятно, потому, что ее гораздо более старший муж большую часть времени проводит на работе и, похоже, совсем не испытывает к ней особого желания. Катерина Львовна, не имея даже ребенка, чтобы развлекать ее, чрезвычайно скучна. Рассказчик всегда пытается объяснить ее характер, потому что он хочет сделать убийства понятными.Катерина Львовна «страстная и, выросшая в бедности, привыкла к свободе и простоте» — и то и другое ей было отказано в ее новом доме. А так как она не читательница и не очень верующая, ей вообще нечего делать. Но хуже всего то, что «никто, как оказалось, не обратил ни малейшего внимания на ее скуку». Она просто одна.

Романтика!

То есть, до тех пор, пока однажды один из рабочих, Сергей, не начнет преследовать ее. Внешний мир слуг с его «веселыми словечками и шутками» контрастирует с мертвым домом, в котором живет Катерина Львовна.Хотя мудрая служанка предупредила ее, что Сергей «ублюдок, льстит и льстит и доводит любую женщину до греха», Катерина Львовна по уши влюбляется в первого человека, который когда-либо проявил к ней интерес. Мы, читатели, сразу видим, что он играет с ней; она не узнает правду почти до конца сказки.

Катерина Львовна, простая, как она есть, захвачена непреодолимой силой и обнаруживает, что «вопреки своим намерениям» отвечает взаимностью на его физические желания.В переживании любви Катерины Львовны из-за ее неопытности преобладает то, чего она не понимает, но тем не менее принимает. Она странным образом отключена от собственных действий — напитки «пьяны», поцелуи «целуются», а еда «съедается». Можем ли мы винить ее в том, что она думает, что это и есть суть жизни, как необразованная Анна Каренина?

… И убийство

Как перейти от незаконной любви к убийству? Это так же просто, как быть пойманным с поличным тестем.После наказания (муж уехал в командировку) Катерина Львовна решает его отравить. Вернее, он отравлен. Даже здесь «Леди Макбет из Мценска» предпочитает не винить: «Он умер точно так же, как и крысы, которых Катерина Львовна отравила в кладовой». Убив свекра, и несколько поощренная Сергеем, Катерина Львовна затем убивает своего мужа, а затем его оставшегося наследника — родственника. Между тем она беременна ребенком Сергея. Но когда они с Сергеем добивают наследника, горожане ловят их и отправляют в колонию для развязывания новеллы, где Катерина Львовна наконец обнаруживает, что, хотя она отчаянно любит Сергея, он, как и все говорили, ненадежный. Разбойник.

Кот и совесть

Что делает «Леди Макбет из Мценска» интересной, что совершенно прошло мимо меня при первом прочтении рассказа, так это вопрос ответственности. Изначально мы руководствуемся тем, что в рассказе используется слово «люди», особенно в той сцене, где Катерина Львовна, наконец, поймана (огромная толпа горожан, окружающих дом и пытающихся ворваться), чтобы рассматривать историю как просто одну из справедливость — если ты сделаешь что-то не так, тебя накажут.Но вопрос о совести и знаниях усложняет эту картину. Катерина Львовна действительно не понимает, что хорошо, а что плохо. В то время как Сергей колеблется, «бледнеет» в некоторые наиболее неприятные моменты, например, когда он понимает, что потребуется еще одна смерть, Катерина Львовна не думает о таких вещах. Поражает ее чистота — в какой-то момент мы читаем, что Катерина Львовна «улыбается и дышит, как идеальный ребенок».

Повторяющееся изображение кошки.Катерина Львовна мечтает об этой кошке дважды, но когда она протягивает руку, чтобы дотронуться до нее, она растворяется в ее пальцах. Во второй раз кот превращается в голову мертвого тестя, до полусмерти шокируя Катерину Львовну. Сон, очевидно, является изображением ее непризнанной совести, но даже с этим знанием это не то же самое, что сказать, что Катерина Львовна особенно виновата. Она жила в мире, который не дает женщинам, особенно торговцам, никаких свобод, и у нее нет ума развлекать себя.Ее муж говорит ужасную правду, когда он, обнаружив ее предательство, говорит ей, что «наша власть над вами не отнята и никогда не может быть отнята». Обратите внимание на то, как он использует множественное число от первого лица — его власть над ней, по крайней мере, частично лингвистическая.

Заключение: кто виноват?

Катерина Львовна отдает себя любви, а точнее страсти, потому что роман с Сергеем — это первый раз, когда она когда-либо что-то чувствовала, или когда кто-то что-то чувствовал к ней. Это в значительной степени подразумевает, что ее муж женился на ней только потому, что его предыдущая жена умерла, так и не родив ему ребенка, и мы ничего не читаем о ее собственных родителях.Между тем, убив и установив контроль над столицей своего мужа, Катерина Львовна впервые играет активную роль в формировании своего будущего. Должны ли мы винить ее в том, что она сделала выбор вместо пассивности, эмоции вместо скуки? Она определенно делает плохой выбор, но, учитывая ужасный мир, в котором она живет, есть смягчающие факторы.

Сам рассказчик определенно не понимает, что с ней делать. Комментарий дворян в начале рассказа о том, что она «Леди Макбет», упускает из виду — где леди Макбет — уверенная в себе интриганка и актер, Катерина Львовна, кажется, почти не осознает, что делает, и ею постоянно манипулируют внешние силы. — мужчины, любовь, власть.Итак, название сказки Лескова пропитано иронией. В глубине России (правда, Мценск не в глубине, но вряд ли это Москва) лучшее, на что мы способны, — это мелкий убийца…

Когда я впервые прочитал этот рассказ, меня не впечатлило. Этот пост взят во втором чтении, на этот раз в русском языке. И, честно говоря, я все еще не большой поклонник. Я просто не чувствую, что в этой истории столько же и . В каком-то смысле это слишком просто.Мне не о чем думать. Да, есть кое-что интересное, что Лесков делает с языком — в основном, чтобы показать отсутствие контроля Катерины Львовны над собой в целом, ее первоначальную пассивность, а затем и власть. Но помимо этого, это просто история о женщине, которая убила трех человек по относительно понятным причинам. Но это все.

Если вы читали Лескова и он вам нравится, не стесняйтесь поправлять меня здесь. Что мне не хватает?

Связанные

Правосудие по Лескову | Автор: Ирвинг Хоу

1.

Рассказчик сильно отличается от того, кто пишет много рассказов. Рассказчик воспевает то «страсть к искусству», которая, согласно Хэзлитту, является «силой или страстью для определения объекта» — это активное удовольствие от композиции, своего рода завоевание, которое передает рассказ и которым аудитория обучается делиться.

Рассмотрим для примера «Амазонку», длинный рассказ Николая Лескова (1831–1895) о своднице, которая без малейшего угрызения совести обманывает всех, кто находится рядом с ней, но в своем «толстом сердечке» не может думать ни о чем, кроме хорошо себя.Ни в каком случае Лескова не оправдывает свой порок и не становится сентиментальной по отношению к ней, но она выступает — в возвышенном скоплении лицемерия — как агент неизбирательной жизненной силы, и мы в конечном итоге принимаем ее как неумолимую реальность, даже наслаждаясь ею. Моральное суждение ограничивается угрозой или даже неуместным; стремление к повествованию сокрушает сомнение.

Это не тот стиль письма, который легко очаровывает современного читателя. Мы не без основания с подозрением относимся к заявлениям о чрезмерном изобилии. Он может маскировать грубость ума или метафизическую неспособность, а также, возможно, отказ слушать плохие новости нашего времени.Такое культурное положение может быть одной из причин того, почему великолепный писатель Николай Лесков — автор рассказов и романов, но в лучшем случае в своей длинной истории — никогда не приживался за пределами России. В принципе, конечно, мы должны быть в состоянии решительно отреагировать и на Лескова, и на Беккета, но это требует некоторого напряжения, целенаправленных усилий, чтобы задействовать противоречивые части своей чувствительности. Это также требует того, что не менее сложно, — найти способы ускользнуть от империализма вкусов.

Есть еще одна причина, по которой образованные западные читатели, вероятно, мало знакомы с Лесковым.«Англосаксонская публика, — писал несколько лет назад историк литературы Д.С.Мирский, — определилась с тем, что ей нужно от русского писателя, и Лесков не вписывается в эту идею». 1 Тяжелая судьба для такого писателя, как Лесков — быть одним из самых «русских» русских писателей, глубоко интуитивно понимающим обычаи своей страны, но не оправдать тех духовных ожиданий, которые мы в Запад пришел навязывать русскую литературу.

Были предприняты попытки продвинуть Лескова: очерки Вальтера Беньямина и В.С. Притчетт, тома избранных им сочинений, более или менее адекватно переведенных и аннотированных; но если вы действительно хотите получить представление о его ассортименте и качестве, вам придется поискать в малоизвестных и давно вышедших из печати книгах, ни одна из которых не вполне удовлетворительна.

Это имеет значение? Я думаю так. Лесков — писатель, доставляющий огромное удовольствие, преодолевая сектантские литературные и идеологические установки. Более того: мы живем в момент снижения культурных и эмоциональных ожиданий, после падения модернизма, но без чего-либо очень сильного, что могло бы его заменить.Вернуться к некоторым более ранним авторам — значит вернуть себе ощущение человеческих возможностей. Вернуться к Лескову — значит вернуть чувство страсти, а иногда и радости, которая может быть частью человеческого предприятия.

В рассказах Лескова вы найдете очень мало исследования мотивов или оттенков характера, или проникновения во внутреннее «я», или стремления к религиозному превосходству, а также нет авторской игры с временными последовательностями и точками зрения. Что тогда остается? Очень многое, особенно искусство рассказывать истории и видение жизни, которое делает возможным это искусство.И это искусство не полагается на устаревшую или надуманную простоту: оно опирается как на требовательную эстетику, так и на «философию» жизни. Эстетика делает повествование доминирующим элементом художественной литературы, подавляющим, а иногда даже подавляющим характер, тематический комментарий и стилистическую структуру. Повествование становится если не самоцелью, то автономным источником удовольствия, чем-то вроде рифм Папы. Но при всей его виртуозной хитрости — которая, что довольно любопытно, может приближаться к эстетике «искусства ради искусства», то есть к рассказыванию историй без какого-либо внешнего обоснования, рассказчик обычно работает из-за веры в твердое, или возвращается обратно в нее. посюсторонняя реальность.Принося чувство обновления своей аудитории, он обращается к миру для своего собственного обновления, а затем, в силу признания требований мира к нему, он обнаруживает, что моральные суждения проникают в его повествование.

Но не обошлось и без затруднений и внутренних конфликтов. В ряде рассказов Лескова наблюдается противоречие или столкновение между повествовательной динамикой и моральным намерением, и это часто создает ощущение дисбаланса. Одна его история, которую читающая по-английски публика, вероятно, знает, «Леди Макбет из Мценского уезда» — жестокий, даже ужасающий рассказ о похоти, убийстве и предательстве — имеет такую ​​сильную повествовательную силу, что становится трудно понять найдите в рассказе моральную тему.Более того, когда кто-то попадает в поток событий, он теряет интерес к попыткам найти моральную тему. Для толстовца, сомневающегося в ценности искусства, «Леди Макбет Мценского уезда» может служить ярким примером аморальной силы искусства, побуждающей читателей к соучастию в ужасных желаниях и поступках. Сам Лесков писал, что, сочиняя эту мрачную историю, он часто чувствовал себя в ужасе, и можно понять почему. Он столкнулся с ужасом искусства — его способностью, как и физической красотой, заставлять все, кроме самого себя, казаться несущественным.

Лесков больше никогда не писал ничего подобного «Леди Макбет Мценского уезда», но у него было много других историй, которые он мог бы рассказать, и множество фигур, которые он мог бы изображать в своем рассказе. Мир для Лескова был неиссякаем — это отличительная черта сказочника. Его не интересуют маневры самого себя, ему нравится воображать других человека. Некоторые из лучших произведений Лескова посвящены русской религиозной жизни — предмету, о котором он знает больше, чем его религиозно возвышенные современники; но церковь, священник, икона и песнопения фигурируют для него как аспекты повседневной жизни русских.Став в последние годы новообращенным или полуконвертированным в толстовство, он создал группу набросков «праведников». Что примечательно в тех, кого я читал в английских версиях, так это то, что они укоренились в обычной жизни без какого-либо прикосновения или порока ангельского. Изобилие Лескова обильно, духовное возвышение редко.

Было бы ошибкой думать о Лескове как о реалисте любого условного толка. Он обожает яркие краски, прекрасные жесты, рассказы о тревоге, удивлении и (по его собственным словам) «веселой неразберихе».Д.С. Мирский предлагает хорошее сравнение:

Если мир Тургенева или Чехова можно сравнить с пейзажем Коро, то у Лескова картина Брейгеля Старшего, полная веселых ярких красок и гротескных форм.

И если Лесков никогда не достигает иллюминаций Достоевского или Толстого, то вполне достаточно того, что он, как проницательные русские мастера, которыми он восхищался, владел мирским.

2.

В первых строках авторитетной биографии Лескова профессора Хью Маклина мы встречаем такие слова, как «озлобленный», «раздраженный», «негодование» и «жалость к себе». 2 То, что эти слова уместны, подтверждают и друзья, и враги Лескова, но, насколько я понимаю, есть очень мало причин применять их к его художественной литературе. Раздражительность, которой он прославился при жизни, легко отделить от добродушного и часто задорного тона его письма. Как объяснить этот раскол, я не знаю.

В отличие от многих других русских писателей своего времени, Лесков родился не в помещичьей семье. Хотя в некоторых его рассказах отношения между землевладельцами и крепостными рассматриваются в гуманном духе, эти отношения не являются центральной темой его произведений.Лесков родился на юге центральной части России и вырос в городе Орёл. века, от аксакова-старшего до Тургенева и Толстого.

Внутри Лескова конкурируют две религиозные традиции, и ни одна из них не доминирует. Его отец происходил из поколения в поколение православных священников, но сам привык к рутине государственного служащего, исповедуя довольно сухую рационалистическую версию веры; мать из купеческой семьи была благочестивой православной.Оба штамма фигурируют в рассказах Лескова, хотя никогда не в фанатичном духе; они становятся секуляризованными как элементы национальной культуры.

Лесков примерно следовал типичному продвижению умного провинциального мальчика, шаг за шагом к столице. Он бросил школу в подростковом возрасте и нашел работу в судах; в возрасте семнадцати или восемнадцати лет его перевели в Киев, где он выучил польский язык и познакомился с украинскими националистами — опыт, который смягчил, если не полностью подавил, его русский национализм.В Киеве он также начал проявлять интерес к местным обычаям и речи на всю жизнь; многие из его рассказов оживлены кусочками разговорного украинского (чего, конечно, нельзя передать в переводе).

В 1857 году Лесков пошел работать турагентом к своему дяде, обрусевшему шотландцу по имени Александр Скотт, фирма которого управляла имениями дворян. Скотт, с разными результатами пытавшийся внедрить современные методы ведения бизнеса в российской деревне, позже стал образцом для ряда персонажей Лескова, волевых, энергичных парней, настроенных против «лишнего человека», который играет столь важную роль в жизни общества. Русская литература.(В одном из своих лучших рассказов «Овцебык» Лесков предлагает глубоко сочувственный портрет «лишнего человека», нарисованный скорее в этических и религиозных, чем в политических терминах, как бы для того, чтобы показать, что он умеет писать — как и все остальные. великие писатели должны — вопреки его собственным предубеждениям.) Путешествуя в течение нескольких лет по России от имени фирмы Скотта, Лесков приобрел обширные знания о провинциальной жизни, о России за пределами двух крупных городов; и в своих произведениях он использовал этот накопленный запас впечатлений, воспоминаний, легенд и анекдотов — особенно анекдотов, которые являются основным источником его художественной литературы.

В 1860 году, которому еще не исполнилось тридцати лет, Лесков переехал в Петербург, чтобы стать штатным журналистом. Его глубочайшим желанием было присоединиться к движению умеренного прогрессизма, которое началось с приходом на престол Александра II. Это означало, что рано или поздно он столкнется с литературными радикалами, которые на короткое время казались его естественными союзниками. Когда весной 1861 года наступил перелом, он принял особенно ядовитый характер.

Санкт-Петербург был охвачен загадочными пожарами, которые, по слухам, распространились по городу, устроили студенческие радикалы; Эти слухи получили подтверждение, когда анонимная группа, назвавшая себя «Россия молодая», выпустила прокламацию, дышащую пламенем и насилием.Лесков добросовестно написал статью, защищая студентов и призывая полицию представить любые доказательства того, что был поджог. После этого левые литературные круги назвали его провокатором, ведь разве он не намекал на то, что поджоги действительно могли быть устроены некоторыми студенческими радикалами? Для левой интеллигенции или, по крайней мере, для той части, которая непримиримо противостоит правительству, Лесков стал анафемой. Не будучи человеком, который подставляет другую щеку, он ответил ожесточенной полемикой и использовал римский ключ No Way Out , что еще больше разозлило радикалов.

С этого момента началась открытая война. Левый критик Писарев призвал к бойкоту работы Лескова; журналы закрывали для него свои страницы; в течение нескольких лет он мог появляться только в консервативных журналах, которым он не вполне симпатизировал. В одном из них, Русский Вестник , напечатаны два его лучших произведения: роман Соборный народ и длинный рассказ «Запечатанный ангел».

Спорный Лесков не мог долго жить с консерваторами, и к 1874 году он порвал и с ними.Его авторитет среди российской читающей публики оставался прочным, но значительная часть интеллигенции, которой его жизнерадостные истории казались несовершенными «высшими» ценностями, предпочла унизить его: он не дал ответа на горе России.

Положение Лескова в литературной жизни своей страны всегда было несколько аномальным: одновременно домашним и отчужденным. Он хорошо знал народную культуру России, но все же в его личности есть полоса смещения, возможно, даже отторжения.Он знал сельскую местность не понаслышке, но все же не чувствовал себя полностью непринужденно ни с одним из закрепленных социальных классов в царской России. Для писателя это может быть реальным преимуществом: это позволяло Лескову изобразить красочные отрезки русской жизни, такие как жизнь старообрядцев, о которых его великие современники мало знали, и держало его на ощутимой дистанции от экстремистских интеллектуальных тенденций, таких как как славянофилы, так и нигилисты. Но у Лескова, похоже, всегда были разногласия. Попав в затруднительное положение самоучки, он стал легкой мишенью для всех, кто хотел насмехаться над ним из-за отсутствия у него формального образования.

Он сам был чем-то вроде «овцебыка» и пошел своим путем. К 1870-м годам он двигался в сторону модифицированного толстовства. Он восхвалял Толстого как величайшего человека своего времени, но резко критиковал аскетические и фанатичные аспекты толстовского движения. Что привлекло Лескова в пророческой позиции Толстого, так это его «протестантизм», сильный упор на индивидуальные моральные суждения и ответственность. На основе своей версии толстовского мировоззрения Лесков разработал серию язвительных сатирических очерков о религиозном обскурантизме и государственном бюрократизме, набросков, написанных в интересах практической морали, христианства поведения, а не духа.Некоторые из этих произведений можно прочесть в подборке Лескова под редакцией Уильяма Эджертона, которые, хотя и достаточно живые, не кажутся мне одними из лучших. Великий Лесков — фокусник анекдотов — пишет не из полемических намерений, а из любви к привычкам русских.

Одна из этих сатирических историй, «Мартовский Заяц», написанная за год до смерти Лескова, имеет, однако, большой успех: розыгрыш на охоте на подрывников, в которой нелепый провинциальный чиновник Оноприй Опанассович, истинное призвание которого — для того, чтобы вздремнуть, необходимо следить за мужчинами, которые

носят длинные волосы … и женщины, [которые] коротко стригутся, ходят в темных очках, и все они называют себя социалистами, или, что то же самое, подрывниками устоев.

С помощью своего покладистого молодого кучера Оноприй Опанассович попадает в одну нелепую путаницу за другой, пока не обнаруживает, что автором подрывных листовок, тревожащих его начальство, является тот самый кучер. Узнав об этом, бедный чиновник теряет рассудок и в конце концов дружелюбно болтает в приюте, где рассказчик извлекает из него рассказ о его приключениях. «Мартовский Заяц» даже серьезно заявляет об абсурдности охоты на ведьм, погружаясь в фарс: как если бы «Три марионетки» заявили о своей страсти к политике.

Каждый редактор, которому Лесков послал статью, отклонял ее, опасаясь, что это создаст проблемы для цензоров (как это действительно было). Только в 1917 году, после падения царя, «Мартовский Заяц» увидел печать. Об этой работе Лесков писал: «Я пытаюсь показать, что с идеями можно бороться только с помощью идей и что меры по насильственному подавлению идей могут дать самые неожиданные результаты». Сама по себе история намного более дикая, чем предполагает замечание Лескова, но его мнение остается ценным, особенно если вспомнить, что оно исходило от писателя, мнение которого могло быть умеренным, а темперамент — нет.

3.

Раннее произведение «Леди Макбет Мценского уезда», пожалуй, самый зрелищный рассказ из когда-либо написанных Лесковым, хотя он не совсем типичен для его повествовательного подхода. История рассказывается традиционным всеведущим голосом и изображениями с безжалостностью, сопоставимой только с рассказом Верги «Волк», сознательным и беспрепятственным отказом от хаоса страстей.

Катерина, скучающая молодая жена богатого купца, вступает в сексуальные связи с Сергеем, служащим ее мужа.Два молодых любовника полностью подчиняются своей похоти и, не колеблясь, убивают ее мужа и ее тестя за это. Пойманные властями, они отправляются в Сибирь, где Сергей, впадая в человеческую слабость, бросает Катерину другой женщине. Неумолимая Катерина, «не отрывая взгляда от темных вод, наклонилась вперед и, схватив за ноги [соперницу] Сонетку, одним выпадом вытащила ее за борт» в ледяную могилу. Ужасная Катерина ни секунды не колеблется: нет ни раскаяния, ни вины.Лесков, как летописец ужасных событий, не празднует и не осуждает; в этой истории нет ни капли искупления.

Катерина произносит свои последние слова не как молитву, а как непоколебимая Liebestod : «Как мы с тобой любили друг друга; сидели вместе долгими осенними ночами; насильственной смертью отправили людей от дневного света ». В обычном смысле Катерина вряд ли персонаж, она фигурирует для нас как тремор или потрясение природы. И контраст, который Лесков привел бы через свое название, в лучшем случае частичный.Леди Макбет Шекспира использует свою сексуальность как средство обретения политической власти; Катерина Лескова — по крайней мере, в понимании Лескова, более впечатляющая — безоговорочно подчиняется сексуальности, не имея в виду никакой другой цели, по крайней мере, до тех пор, пока ее не переплетают с азартом убийства.

Дважды Лесков прерывает безжалостное повествование фрагментами символического действия: первый — момент Харди, когда работники мужа взвешивают Катерину на весах, которые они используют для животных (она весит три пуда). Эротический сон наяву, она представляет, как кошка прижимается к ее постели: «Он протянул ей голову, уперся своим тупым носом в ее упругие груди и запел нежную песню.«Редко, если вообще, повествование, в его неуклонно ускоряющемся темпе, прерывается каким-либо нюансом мысли или чувством благоразумия.

Опера «Дмитрий Шостакович» по повести Лескова, Катерина Исмаилова , будучи мощным произведением, использует либретто, которое значительно ослабляет рассказ Лескова. Шостакович «очеловечивает» Катерину, считая ее социальной жертвой. В последнем акте он представляет хор заключенных в Сибири, которые поют о своем бедственном положении; песня красивая, но по духу далекая от Лескова.С другой стороны, оркестровая музыка сурова и брутальна, так что можно сказать, что Шостакович в большей части своей среды полностью уловил замысел Лескова.

Лесков, написавший «Леди Макбет Мценского уезда», несомненно, был замечательным писателем, но не сказочником. Это вид художественной литературы, которую писатель может, если ему повезет и у него есть некоторый гений, один или два раза за свою карьеру создать произведение, которое излучает огромный повествовательный авторитет, жертвуя почти всем остальным.Я подозреваю, что моральное чутье Лескова было озадачено тем, что он здесь сделал, и это побудило его немного отступить. Писатель Лесков — по большей части добродушный виртуоз, этнолог своего племени, а не свидетель похоти и убийства. Для того, что больше всего привлекало его воображение, ему пришлось обратиться к другим предметам, другим техникам.

4.

Гораздо более типичной для творчества Лескова является повествовательная уловка, которую русские называют сказ , которую Виктор Эрлих определяет как «мимику интонационных, лексических и фразеологических манер низкопробного рассказчика … которая разыгрывает и пародирует образец. неуклюжего, болтливого повествования. 3 Техника, если не название, достаточно знакома: Ринг Ларднер использовал ее хорошо, Шолом-Алейхем — лучше. Но Лесков, несомненно, имея за плечами пример Гоголя, делает из сказа нечто весьма необычное.

Смоделированное устное повествование Лескова, «неуклюжее» и «болтливое», обычно требует извилистого темпа, с забавными замечаниями и отступлениями, но в его более длинных рассказах часто возникает необычная комбинация скоростей, адажио и аллегро, связанных вместе.Рассказчик ходит пешком, его рассказы бегают. Нам кажется — это просто иллюзия? — движемся по двум плоскостям скорости, когда рассказчик болтает в обычной манере skaz , в то время как внутренние истории и анекдоты, основной материал, движутся с мастерской живостью. Эффект может быть ошеломляющим, как если бы жонглер вращал два набора шаров с разной скоростью.

В шедевре Лескова, коротком романе или длинном рассказе под названием Очарованный странник , он накладывает поразительное количество бедствий на спину великана с доброй душой, в котором прикосновения простака появляются бок о бок с намеком на святой.Этот тип персонажа идеально подходит для фантастической сказки: он может вынести множество испытаний, он слишком невиновен, чтобы бунтовать, он живет вечно в надежде на искупление или, по крайней мере, выздоровление, и ему нравится рассказывать людям о своих переживаниях.

Крепостной великан Иван Северьянович Флягин в детстве случайно кого-то убивает, а потом во сне встречает страшное видение своей судьбы. Ему придется блуждать, бесконечно страдая, но не в силах умереть. (Лесков достаточно умен, чтобы не подчеркивать легендарные источники этой истории.) Иван рано соприкасается с цыганами (почти обязательная конвенция пикантных повествований). Он становится няней для похищенного ребенка. Он становится свидетелем варварского состязания между двумя татарами, которые доводят друг друга до бесчувствия из-за привилегии купить великолепную лошадь, которую хочет каждый:

Достойный татарин велел [двум участникам] подождать, вручил им плети в должном порядке и нежно хлопнул в ладоши: ​​один, два, три раза…. Бакчей тотчас же хлестнул Чепкуна через плечо по голой спине; Чепкун возразил тем же, и они стали таким образом развлекать друг друга.Они смотрели друг другу в глаза, бодались друг с другом подошвами и держались друг за друга за левую руку, в то время как они пороли друг друга правой … О, они сделали это грандиозно! Если один давал хороший удар, другой отвечал ему лучше!

Татары держат Ивана в плену несколько лет и, чтобы не допустить его побега, надрезали ему ступни ног и насыпали их конским волосом. После побега он становится пьяным камердинером у офицера с дурной репутацией, через которого, однако, встречает восхитительную цыганку.Он нежно любит девушку: «Вот, — подумал я, — вот настоящая красота, которую называют совершенством природы». Роман кончается плохо, поскольку по строгим правилам подобных повествований так и должно быть, и Иван уходит на пенсию. в монастырь. Даже там он создает проблемы, переживая откровения Апокалипсиса. Врач беседует с Иваном:

«Какой ты барабан, брат, — сказал [доктор], — никакие удары, кажется, твои дела не решают».

«Что делать, — сказал я, — возможно, так и должно быть.”

По внешнему ритму события «Очарованный странник» может показаться сродни Гил Блас или пикантным рассказам Смоллетта, но история Лескова очень отличается по тональности. Лесков менее жесток, чем Смоллетт или Лесаж, его меньше беспокоит накопление насилия и глупостей. В его руках пикареск становится не только средством энергии, но и средством ценностей; он создает в Иване фигуру, почти непроницаемую для жестокости духа мира и тем самым особенно милую.

Критики неизбежно видели The Enchanted Wanderer как, по словам Маклина, «исследование русского национального характера», подчеркивающее кроткую выдержку и веселье. Максим Горький, большой поклонник Лескова, писал:

Его герои не покидают мир ради фиванских пустынь, девственных лесов, пещер и отшельников, в которых наедине с Богом они умоляют его дать им чистую и блаженную жизнь в раю. Они по глупости попадают в самую густую трясину жизни на земле, где глубоко погрузился человек, залитый кровью.

Такие русские странники, поясняет Горький,

это люди неиссякаемой фантастической энергии, которую они не могли найти обычным способом применения. Лишенные возможности творить историю, они сочиняли анекдоты.

Такие показания правдоподобны, и прекрасная последняя фраза Горького перекликается с целой традицией русской критики. Тем не менее, мне кажется, они упускают из виду главное качество рассказа Лескова. То, чего он здесь добился, несомненно, имеет своеобразное национальное значение, но для нерусского эта история требует, чтобы ее читали как восклицание, одновременно радостное и опечаленное, необходимой абсурдности человеческих усилий.Нагромождение бедствий, как в фильме Фолкнера « As I Lay Dying », составляет основу неотразимой комедии: через некоторое время остается только посмеяться. Великан Лескова думает, что он был очарован волей несчастья, но что действительно очаровало его, так это сама жизнь.

5.

Другая версия святого простака появляется в романе Лескова « Соборный народ », на этот раз как диакон Ахилла, живущий с группой священников в Старгороде. Этот тип характера кажется особенно привлекательным для писателей — Диккенса, Силоне и других — которые оставили Церковь, но сохраняют чувство почтения к моральным нормам раннего христианства.

The Cathedral Folk , хотя и менее совершенная работа, чем The Enchanted Wanderer , все еще жив как атака на лень Православной церкви и как изображение повседневной жизни ее священников. Есть прекрасные разделы, посвященные одному из «праведников» Лескова, отцу Туберозову, который сопротивляется требованиям церковной бюрократии, преследующей старообрядцев. Однако когда Лесков подходит к вопросам веры — теизму, атеизму — он выходит за пределы своей глубины.

Такие недостатки не имеют значения, когда появляется озорная фигура диакона Ахиллы. Грубо говоря, Ахилла может быть взят из той же общей концепции, что и Флягин в «Очарованный странник, », но к этим двум персонажам относятся по-разному, в основном из-за разных требований полномасштабного романа и длинного пикантного рассказа. Флягин — это, по сути, одинокая фигура, перетасовывающаяся из одного сеттинга в другой, а Ахилла может быть показан в осложняющих отношения с другими персонажами.Напряженная, но очаровательная дружба между Ахиллой и отцом Туберозовым немного напоминает союз Санчо Пансы и Дон Кихота, за исключением того, что здесь серьезный отец Туберозов служит фольгой для озорной Ахиллы, персонажа, который « существует »в памяти, несмотря на все недавние предупреждения критиков о том, что вымышленные персонажи не могут избежать страниц, на которых они появляются.

Ахилла служит свидетельством Лескова о жизненной силе, под которой мы подразумеваем, я полагаю, тот заряд или поток энергии, который проходит через (иногда мимо) людей.Идея жизненной силы, иногда выходящая за рамки моральных норм и ограничений, встроена в романтизм, но лишь изредка Лесков проецирует ее через романтические образы. Мир природы, будь то присутствие или символ, не слишком сильно фигурирует в воображении Лескова. Он восхищается рациональным проявлением воли, он любит энергию как знак общительности, и это имеет для него значение в движении материального мира.

Наконец, главное внимание Лескова привлекает не общество как таковое; именно культура старой России и поведение ее людей предлагают традиционные изыски даже прогрессивному человеку, который знает, что необходимо войти в современный мир.Насколько мне известно, никакой другой писатель XIX века не дает столь интимного портрета внутренних закоулков русской жизни, ее обычаев, нравов и народной культуры. Например, рассказ Лескова «Ограбление» — это гениальная комедия о вспыльчивом купце, который приезжает в город в поисках новых певцов для своей деревенской церкви. Его религия может быть прохладной, но его волнует качество или, возможно, только громкость голосов певцов:

«Мне придется объяснить им [говорит торговец] все виды пения, которыми мы в Элеце больше всего восхищаемся.Мы послушаем, как они настраиваются и как они справляются со всеми разными типами — если они смогут издать действительно низкий рык, когда поют «Облачение» … если они правильно вопят, исполняя «In her Blessed Assurance», и сделать мемориальный вой. Это не займет много времени «.

Ничто в Лескове не занимает много времени: после каких-то фарсовых маневров (можно предположить, что Лесков смотрел немое кино), история достигает счастливой кульминации, когда два стенторианских дьякона уносятся прочь.

Более сложным является «Запечатанный ангел», длинный рассказ, в котором Лесков демонстрирует свои знания русской иконописи (например, различие между новгородской и строгановской школами).История триумфа сказ ; его остроумный и разговорчивый рассказчик является представителем компании старообрядцев, квалифицированных строителей, которые несут с собой свою культуру и свои иконы, когда они берутся за проект «на реке Днепр». Когда у них отнимают самую заветную икону, они понимают, что лукавство будет их единственным выходом, и отправляют рассказчика в далекий город, чтобы найти единственного художника, который все еще может сделать хорошее факсимиле их драгоценной иконы. С помощью этой подделки они могут затем умудриться вернуть свой оригинал — схему, которую Лесков приукрашивает, создавая напряженный фарс.Все заканчивается хорошо, возможно, даже слишком хорошо. Православный епископ, присвоивший икону, обманывается подделкой; Старообрядцы настолько счастливы, что проявляют уважение к епископу, вернувшись в православие — сомнительный финал, по словам Лескова, позже был придуман в угоду консервативному редактору.

Этот недостаток не мешает «Запечатанному ангелу» быть одним из самых богатых и забавных портретов Лескова русской жизни даже с ненавязчивой «классовой» точки зрения (старообрядцы — честные рабочие, их враги бюрократы, церковные функционеры, вмешивающиеся дамы ).Все движется легко и плавно в этом радостном празднике того, как простые люди управляют своей жизнью, честно, по предпочтениям и хитростью, когда это необходимо. Думаю, это история, которую россияне всегда лелеяли.

6.

Лесков пишет, исходя из того, что кажется расслабленной близостью к народным источникам, в том числе и к читателям, которые, конечно, не из народа, но могут предположить, что поделятся с ним народными воспоминаниями или, по крайней мере, чувствами по поводу народ. Важно то, что в связи между писателем и читателем народ все еще должен ощущаться как близкий. 4

Иногда может даже показаться, что в качестве повествовательной стратегии Лесков обращается со своими читателями так, как будто они были народом, хотя время от времени подмигивая, чтобы показать, что мы все знаем, что они не такие. Читатели Лескова, таким образом, соблазняются приятным соглашением, которое позволяет ему предполагать эту легкую самоуверенность, которая является привилегией рассказчика, и тем самым ускоряться, не обременяя себя моральными дилеммами, психологическими загадками, тревожными идеями и другими препятствиями.

В своих различных повествовательных режимах Лесков почти всегда опирается на принцип строгого исключения. Вальтер Бенджамин в блестящем эссе о Лескове пишет: «Нет ничего, что могло бы запомнить историю более эффективно, чем целомудренная компактность, исключающая психологический анализ». 5 Фраза «целомудренная компактность» предполагает, что энергичность и экономичность повествования, не затронутого психологическим анализом, достигаются ценой волевой, возможно, предполагаемой невиновности.«Целомудренная компактность», которая у Лескова может сосуществовать с бессвязной манерой, имитирующей устное повествование, также означает, что тот вид отражения, который мы можем ценить у Пруста или Манна, исключен. Свободное течение повествования достигается за счет соучастия автора и читателя, разделяющих мировоззрение; не нужно слишком много говорить и меньше объяснять, чтобы повествование могло отмахнуться от всего остального, высокомерного в самодостаточности.

Современные писатели стремятся к пониманию, но такой писатель, как Лесков, доволен плыть по своему маленькому притоку к реке полученной мудрости.Пока писатель твердо связан со своей культурой, он действительно может стать своего рода каналом для мудрости прошлого. Когда есть что объяснять, лучшее, на что может надеяться такой писатель, — это стать писателем.

Я почти не коснулся литературных богатств Лескова. Излагая эти впечатления от культурного аутсайдера, я надеюсь, что некоторых читателей убедят найти его разрозненные произведения на английском языке. И еще я надеюсь, что издатель закажет щедрый отбор, отредактированный таким авторитетом, как профессор Маклин, у этого замечательного русского мастера «веселой путаницы».”

«Духовный материализм» и реалистический дискурс


Том Робертс — доцент кафедры России, Восточной Европы и Евразии в Смит-колледже. В настоящее время он завершает книжный проект «Трансцендентность реалиста» и репрезентация религиозного опыта Достоевского, Лескова и Чехова.

Не описывать бесконечно ничего, кроме священников

На мой взгляд, это скучно и не в моде;

Теперь вы пишете в семье, которая приходит в упадок;

Не сдавайся, L — v.

Достоевский написал вышеупомянутую эпиграмму, впервые опубликованную Леонидом Гроссманом, о своем современнике Николае Лескове, ссылаясь на роман писателя 1874 года « Семья в упадке ». В первых строках также упоминается полемический спор между двумя авторами, который разыгрался в российской прессе в начале 1873 года. Краткий синопсис: рассматривая Лескова Запечатанный ангел в статье к его дневнику писателя , Достоевский осудил его «неправдоподобность». »Изображение русской религиозной психологии.Лесков ответил двумя короткими статьями, которые объявили Достоевского невежественным в вопросах православной культуры, опубликованных под псевдонимами «Священник П. Касторский» и «Псалмопевец»; «Фр. Касторский »даже цитировал писателей с более авторитетным знанием тем, таких как русское духовенство, таких как Николай Лесков. Достоевский продолжал отвергать подход Лескова к русскому православию, считая его просто поверхностным, «работой художника-вывески или маляра».

Во второй статье Достоевский обвиняет Лескова в «духовном материализме» — цинизме, который он объясняет зацикленностью писателя на внешних характеристиках религиозной жизни, от диалектов речи до материальной культуры, за счет убедительного представления религиозной веры.В моем исследовании исследуется, как «духовный материализм» обеспечивает эффективную основу для анализа сцен религиозного опыта в русском реализме и для теоретизирования особенностей реалистического дискурса. Хотя Достоевский имел в виду эту фразу уничижительно, нельзя отрицать, что Лесков помещает духовный опыт в явно материальный контекст; в конце концов, он писатель-реалист. Его художественная литература посвящена динамике чувственного восприятия и памяти в ритуальной среде и в местных религиозных общинах.Лесков не исключает трансцендентный объект религиозного поклонения, но изображает его опосредование воплощенным субъектам через религиозные практики; он предлагает своим читателям, выражаясь словами Мануэля Васкеса, модель «религии, которой живут люди, а не ангелы». Для Лескова это даже тот случай, когда ангелы появляются в названии произведения.

В контексте 1870-х годов «духовный материализм» Лескова отражал его развивающиеся взгляды на Русскую православную церковь, а также новые парадигмы документирования и понимания религии, которые возникли в тот период, сформированные естественными и социальными науками.Например, русский этнографический дискурс, возникший в результате работы Русского географического общества в 1840-х годах, вероятно, повлиял на описательный подход Лескова к религиозным практикам в его трудах. Точно так же растущее внимание к физиологии и чувственному восприятию в русской интеллектуальной культуре 1860-х годов проявляется в том, как персонажи Лескова взаимодействуют со своей собственной материальной средой — даже, а может быть, особенно, в контексте религиозной деятельности. Как объясняет Мелисса Фрейзер в своем недавнем посте для сериала 19v, художественная литература Достоевского сама по себе демонстрирует черты материализма девятнадцатого века, встраивая тела и умы его главных героев в мир природы.Если вымышленный мир Лескова кажется менее явно физическим, чем мир Достоевского, он также уделяет гораздо больше внимания художественным средствам массовой информации и литургическим объектам русского православия, гимнам, иконам и соборам, с которыми сталкиваются человеческие чувства.

Лесков, как и Достоевский, отвергал идеологическую формулировку материализма, выдвинутую российскими радикалами; Оба они также считались писателями-антинигилистами во время их спора, даже несмотря на то, что «духовный материализм» Достоевского предполагал некоторое соучастие с нигилистами со стороны Лескова.Кроме того, оба автора пародировали своих радикальных оппонентов и оспаривали их позиции, но ни один из них не отвергал научный материализм полностью. Илья Виницкий определил «реалистический режим», охватывающий материалистические и спиритуалистические тенденции, характерный для русской литературы XIX века, примером которой являются Достоевский и Лесков в своих произведениях. По-разному это сложное взаимодействие с наукой распространилось и на другие области русской культуры эпохи реформ. На фоне призывов к Русской Православной Церкви более непосредственно заниматься темами светской культуры представители церкви также отреагировали на развитие естественных наук.В своей широко распространенной Проповеди о смерти (1862 г.) епископ Игнатий (Брянчанинов) постулирует конечную материальность человеческого тела и, в более широком смысле, души, которую он описывает как «тонко материализованную» и «эфирную». Отстаивая аскетические практики, терминология Игнатия вызывает современный научный дискурс, следы которого также очевидны в его проповеди О чудесах и знамениях (1863). Выпускник Императорского военно-инженерного училища в Санкт-Петербурге (которое посещал и Достоевский), Игнатий позже появится в роли персонажа в повести Лескова «Бессребрные инженеры» (1887).

В своих «Тезисах о методе» Брюс Линкольн определяет религию как дискурс, характеризующийся «желанием говорить о вещах вечных и трансцендентных с авторитетом, равно трансцендентным и вечным». Хотя русский реализм может выражать подобное «желание» в своих стремлениях и предмете, он обычно предполагает более скромный дискурсивный авторитет (несмотря на «абсолютный язык» Толстого). В своей художественной литературе о русском православии Лесков подходит к «вещам вечному и трансцендентному» через вещи временные и имманентные, изображая, как религия формулирует способы бытия в мире.Известный своим описанием православных икон, The Sealed Angel представляет религиозный опыт как способ взаимодействия, одновременно эстетического и эмоционального, с ближайшим окружением, смоделированным в изображении священного пространства. Рассказчик произведения от первого лица, масон-старообрядец, является представителем лесковской техники сказ , в которой в качестве повествовательного дискурса используется отмеченная идиолектная речь. В своем споре 1873 года Достоевский также критиковал этот «типичный» подход к религиозной идентичности, и его эпиграмма отражает аналогичную озабоченность литературным жанром: специализированный язык Лескова, речь православных священников и сектантов, просто «скучен и вышел из моды».Достоевский отвергает представление о том, что такие особые стили речи открывают доступ к религиозной субъективности, духовному мировоззрению персонажей Лескова, хотя это лишь часть того, что поставлено на карту в его художественной литературе. Достоевский также не понимает, что язык, и особенно речь, является материальной сущностью, в данном случае вносящей свой вклад в ткань «духовного материализма» в православной художественной литературе Лескова.

Николай Лесков · LRB 25 апреля 2013 г.

«Леди Макбет из Мценска» — это сцена убийства, столь же интимная, детальная и неизменно поставленная, как и ее аналоги в «Преступление и наказание» и «Крейцерова соната ».Катерина Львовна убила своего тестя крысиным ядом за то, что он обещал раскрыть ее роман с крестьянином, а теперь, когда муж вернулся, она и ее любовник убивают и его. Простой язык, ясность глагола и существительного, с которыми все трое быстро переходят из состояния супружеских ссор в состояние убийства, бессердечные комментарии влюбленных к своей жертве, когда они собирают свое мужество за счет последующего чувства вины, выбор детали — раненый муж, обездвиженный, «дрожащий и смотрящий краем глаза на сгустившуюся теплую кровь под его волосами» — наводит на мысль о писателе в таком состоянии сознательно вызванного, наблюдаемого и описанного кошмара, который он должен напугать даже сам.В новом переводе Певеар-Волохонского 17 рассказов расположены в хронологическом порядке, и «Леди Макбет», написанная в 1864 году, является первой. Если бы вы отложили книгу в сторону после ее прочтения, вы были бы введены в заблуждение.

Молодой Антон Чехов охарактеризовал Лескова как своего любимого писателя, и вы можете увидеть линию, ведущую из «Леди Макбет» к возможному будущему чеховской прозы. Пессимистично-реалистический взгляд на человеческое поведение, выходящий за рамки классовых стереотипов; красота, брутальность и банальность, точно прорезанные в предельно крупном плане времени и места; и нежное сердце в сочетании с полным отсутствием сентиментальности, что возлагает на читателя бремя сострадания.

Этого не случилось. В своем вступлении Ричард Пивир утверждает, что российская либеральная интеллигенция ошибочно назвала Лескова реакционером на основе небрежно сформулированной передовой статьи, которую он написал в газете Northern Bee в 1862 году, по-видимому, связывая радикалов с серией подозрительных пожаров в Санкт-Петербурге. Это, как пишет Пивер, обрекло Лескова на всю жизнь критического пренебрежения. Тем не менее, те критики, которые действительно смотрели на его сочинения, нашли другие причины для придирчивости, в частности, бегство от действительности, которое окрашивало его работы, — не бегство от острой резкости, которая прерывала жизнь, поскольку эти порки, изгнания и разлуки присутствуют в его работах, а от хронического суровый труд, голод и несправедливость, составлявшие повседневную жизнь многих.Траектория творчества Лескова на протяжении трех десятилетий (он умер в 1895 году) была далека от устойчивой трагедии и сильного фокуса «Леди Макбет» в сторону пикантного, эпизодического и анекдотического. Судя по свидетельствам этих историй, он решил не повторять непоколебимое исследование воли и судьбы своих персонажей, на которое он продемонстрировал свои способности в «Леди Макбет».

Д.С.Мирский писал в поддержку Лескова, что «его самые оригинальные рассказы наполнены инцидентами и приключениями до такой степени, что критикам, считавшим идеи и послания главным, казалось смехотворным.Это говорит о том, что литература существует на одном из двух полюсов: комическом, отвлеченном, волшебном народном реализме или мрачной, серьезной политической драме. Но рассказы Лескова легко охватывают эту бинарность: он хороший сатирик, умеющий делать народные комедии не хуже, чем Гоголь. В «Ведьмаке» , , рассказанном с точки зрения мальчика-дворянина, который переезжает со своей семьей в деревню и очарован сложной крестьянской демонологией, Лесков накладывает слой за слоем невиновности и предрассудков — этого мальчика. о слугах чуть постарше, которым доверена его забота, о его семье, о крестьянах, о власти — о простом добродетельном человеке Селиване, который живет с женой в лесу и несправедливо заклеймен бандитом-чародеем.Изобретательность Лескова состоит в том, чтобы раскрыть нам цинизм, скрывающийся за, казалось бы, глупым страхом людей (это опора их лжи и воровства), не раскрывая его мальчику.

Затем, в конце рассказа, Лесков разбивает замысловатую структуру, которую он построил, основанную на прекрасно реализованном видении средневекового современного мира русской деревни, и заменяет его пустым, плохо подходящим счастливым концом, где все осознают свою ошибку, и Селиван вознагражден. Вывод приходит с моралью.«Таким образом, зло всегда порождает еще больше зла и побеждается только добром, — пишет теперь просвещенный рассказчик, — что, говоря словами Евангелия, очищает наши глаза и сердце».

Великие истории могут содержать проповеди и благополучно заканчиваться ; весь фокус в том, чтобы вместе плести. Рискованный повествовательный выбор Лескова, повторяемый от рассказа к рассказу, заключается не в сомнительном противостоянии анекдотического и идеологического, а в балансе страдания и облегчения, конфликта и гармонии. Именно то, как писатель чередует их, определяет, верит ли читатель, что рассказчик доверяет ему или ей, или же вместо этого счастливый конец и эпизодические скачки от сцены к сцене кажутся простым избеганием трудностей.

Мужественные герои Лескова — высокие, сильные, простые, благочестивые — идут (иногда буквально) по тонкому льду, единственный шаг, отделяющий свет и жизнь от смерти и забвения. Лесков озабочен кодексами крепостных, существовавшими до эмансипации России, где, подобно заключенным-слугам и рабам современной Британской Австралии и Америки, один класс имел власть петли и кнута над другим и мог использовать ее по своей прихоти. , словом, по пустяку. Против этого идет дождь счастливых концов, обычно включающих прощение со стороны религиозного или светского авторитета.Это как если бы, по-диккенсовски, Лесков хотел насладиться всей опасностью, в которой находятся его персонажи, но завернуть это в одеяло утешения.

Кажется справедливым спросить, не заставляет ли меня какая-то темная личная предвзятость рассматривать жестокость Лескова по отношению к своим персонажам как реалистичную, а его милосердие по отношению к ним как неправдоподобную. Я бы вернулся к вопросу о регистре, который он использует, когда он движется между двумя крайностями. Не у всех историй после «Леди Макбет» счастливый конец. В одной из самых тревожных в этом сборнике, «Художник-парикмахер» , Лесков описывает жестокого помещика, графа Каменского, который держит в своем имении театр, в котором все актеры и съемочная группа — рабы . Среди них блестящий мастер парика и грима Аркадий, чьи навыки вне театра уродливый граф позволяет использовать только для его украшения. Однажды ночью, когда любовница Аркадия — актриса Любовь получает свою первую большую роль, граф приказывает Аркадию привести ее к нему после спектакля, чтобы воспользоваться своим сеньорским правом на изнасилование. Между тем, еще более уродливый брат графа ухитрился заставить Аркадия поработать над своей внешностью, вопреки предупреждению графа, что, если бы это произошло, он бы высек Аркадия до смерти или отправил бы на пожизненную военную службу.Столкнувшись со смертью за оскорбление брата графа, столкнувшись с изнасилованием своего любовника и предупредив, что если Любовь плохо выступит на сцене, его все равно будут пороли, Аркадий убегает вместе с ней и пытается присоединиться к крепостному эквиваленту подземной железной дороги. Священник укрывает их, а потом предает. Любовь изнасилована; Аркадия пытают в комнате под ней; она сходит с ума; граф резко проявляет великодушие, превозносит благородный дух Аркадия и отправляет его в армию с высоким чином. Три года спустя он возвращается, офицер и свободный человек, с деньгами, чтобы выкупить Любовь из рабства, только для того, чтобы быть убитым вором, прежде чем они смогли воссоединиться.Любовь, которая много лет спустя рассказывает о событиях в качестве няни автора, напивается.

В 21-страничном рассказе здесь много громких ударов и переворотов. Лескову это сходит с рук почти до конца, отчасти потому, что двойное обрамление — рассказчик, рассказывающий историю своей няни, рассказывающей историю — придает событиям расстояние, которое делает лаконичный сказочный стиль уместным, отчасти потому, что Лесков умеет давать нам достаточно богатая ситуация (актеры-рабы! гримеры-рабы!) и достаточно хорошо подобранных деталей (тишина, которая наступает на счет перед его величайшей свирепостью), чтобы наше воображение заполнило мир далеко за пределами его реальных лексических измерений, его оперному потенциалу (как Шостакович со своей версией «Леди Макбет Мценского» ). Но принять последний поворот персонажа, который внезапно придает графу такое невероятное великодушие, затем принять поразительное возвращение облагороженного, храброго бывшего крепостного, затем принять его убийство, затем принять последний поворот от сказочного к чеховской реальности. пьяного, разочарованного, стареющего любовника — это потребовать от читателя сознательного принятия условий Лескова: вариант магического реализма, в котором магия и реализм работают чудесно, по отдельности, но взаимосвязаны настолько слабо, что отражают детскую переключение внимания с одного на другое.

Лесков был писателем, подверженным необычным влияниям. Он родился в 1831 году в небольшом городке Орловской губернии в небогатой шляхетской семье. Его мать была дочерью обедневшего московского аристократа, а отец из семьи сельского духовенства стал детективом, достигнув относительно низкого звания, при котором дореволюционный государственный служащий считался дворянином и мог передать свой титул своим детям. . Лесков вырос в деревне, формально принадлежал к дворянскому сословию.Хотя он был гораздо менее высокопоставлен, чем его современник Толстой, он, тем не менее, был молодым господином в обществе господствующего и рабского рабства крайнего благочестия, суеверий, предрассудков и социальной поляризации, познавшего размытые границы между тремя мирами крестьянского сознания: имманентный мир народных сказок, народной космологии, анекдотов, песен, бесов, проклятий и ведьм; небесный мир святых, мучеников, греха, прощения и будущей жизни; и нынешняя реальность принудительного труда, мелких штрафов, избиений, голода, болезней и несправедливости.

Будучи молодым человеком в 1850-х годах, он жил и работал в большом, меняющемся городе, Киеве, и получил доступ к чуждому духу британского протестантизма, работая на своего дядю, бизнесмена Александра Скотта. Чтобы эти эклектичные переживания оставили свой след в его работах, простого разоблачения было недостаточно; Я подозреваю, что причина, по которой Лесков до сих пор посещает чистилище репутации, заключается в том, что он пожертвовал частью своего эго на алтаре сомнений. В то время как Толстой неизменно выступал против современности, а Платонов, в некоторых отношениях истинный наследник Лескова, был полон решимости отстаивать ее, Лесков не занимает позиции по поводу социальных изменений.Его работа воплощает в себе многочисленные переходы, которые делают сомнение в идентичности условием, более определяющим современность, чем религиозные сомнения — от сельской местности к городской, от устной к письменной, от служения индивидууму к служению корпорации, от производителя к потребителю, от унаследованного статуса к приобретенному. статус. Несмотря на то, что его называют самым русским из русских писателей, в нем есть универсальность, которая находит отголоски у нерусских, таких как Чинуа Ачебе или Джеймс Хогг, которые простираются от деревенского очага до салона, не чувствуя необходимости присягать кому-либо. или другой.

Лесков — главный герой эссе Вальтера Бенджамина «Рассказчик», в котором критик предлагает с нетерпением ожидаемые в Интернете взгляды на несовместимость повествования и его современного массового аналога, информацию, которая выражается слишком просто, чтобы оставлять места для рассказчика и рассказчика. слушатель, которого нужно заполнить. Бенджамин пишет, что рассказывание историй — это кустарная среда; Лесков был мастером: «Он чувствовал связь с мастерством, но столкнулся с индустриальными технологиями как чужестранец». Он иллюстрирует свою точку зрения, что Лесков «прославляет местное мастерство» с помощью «Стальной блохи» (переведенной Пивером и Волохонским как «Левша»). в которой тульские мастера делают блоху в натуральную величину из металла, чтобы показать Петру Великому, что они так же искусны, как и их английские коллеги.

Независимо от того, не прочитал ли Бенджамин рассказ или забыл подробности к тому времени, когда он написал об этом, он искажает его. Они оружейники, а не серебряники, и если бы царем был Петр, который стал персонажем крестьянских сказок задолго до рождения Лескова, «Левша» был бы больше похож на народную сказку. Царь в истории Лескова — это Николай I, правивший первые 24 года жизни Лескова: яростный реакционер, но принимавший достаточно промышленных технологий, чтобы доставить железные дороги в Россию.И вывод более амбивалентен по отношению к ремеслу, чем Бенджамин. На самом деле Лесков рассказывает историю об английских мастерах-металлистах, которые создали заводную блоху, способную прыгать и танцевать, в качестве хвастливого подарка России; Тульские оружейники, пытаясь сравниться с англичанами, подковывают блох крошечными подковами, удерживаемыми микроскопическими гвоздями. Означает ли это российский триумф или это сатирическая колкость: неужели русские безнадежные гении, обреченные совершать беспорядочные, бессмысленные поступки беспрецедентной виртуозности, неумолимо захлебываются тупым, устойчивым умом Запада? Второе прочтение подтверждается заключительными страницами рассказа, в котором оружейник Левти, показав англичанам кованую блоху, отправляется на роковой путь домой.Лесков сохраняет амбивалентность до конца:

Конечно, таких мастеров, как сказочный Левша, в Туле сейчас нет: машины сгладили неравенство талантов и дарований, а гений не борется с усердием и точностью. Выступая за увеличение заработка, машины не одобряют художественной смелости, которая иногда выходит за рамки всех мер, вдохновляя народное фэнтези на сочинение сказочных легенд, подобных этой.

Другая история, «Запечатанный ангел» , о старообрядцах, секте, чья самая почитаемая икона конфискована, ближе к представлению Вениамина о Лескове как о мастере-сказочнике, радующемся чужому ремеслу.В какой-то момент рассказчик, старообрядец, начинает экстатически восхвалять икону, изображающую ангела. Он превращает его в функциональное чудо: «Его крылья огромны и белы, как снег, но под ними лазурные, перышко за перышком, а на каждом стержне зазубрины. Вы смотрите на эти крылья, и куда делся весь ваш страх? »

Даже в этой истории есть двойственность: старообрядцы помогают строить знаменитый Цепной мост в Киеве под руководством английских инженеров. Инженеры, олицетворяющие современность, враги ремесла, в России посторонние, но Лесков привлекает их как полноправных и отзывчивых участников сюжета.Они помогают старообрядцам украсть их икону. Их почитают в том смысле, что умный иностранец является таким же важным персонажем в российском составе Лескова, как коррумпированный чиновник, жестокий аристократ или даже ремесленник.

Русские люди Лескова имеют неопределенное происхождение — «как будто всю русскую расу только вчера вылупила курица в грядке крапивы», — говорит персонаж «Запечатанного ангела» и не знает, где они ‘Собираемся. «Это не обычные люди, которым нужны хорошие государственные учреждения для защиты своих прав, — говорит персонаж из« Бессмертного Головани », — это кочевников , орда , которые стали оседлыми, но все еще не осознают этого. сам.

В «Очарованном страннике», заглавном рассказе сборника Пивеар-Волохонского, достаточно длинном, чтобы быть опубликованным отдельно в переводе Яна Драйблата, повествовательная неугомонность Лескова находит своего наиболее яркого представителя. Иван, которого мы встречаем монахом в более поздней жизни на берегу Ладожского озера, описывается как похожий на богатыря , одного из высоких, мускулистых силачей, героев русских народных сказок, сказок . Певеар и Волохонский переводят богатырь как «могучий человек», а Драйблатт предпочитает использовать русское слово.Дрейблатт более осторожен: в нелицеприятном смысле он не так усердно борется. Иногда жаль. В чудесном, интуитивном отрывке, где пьяный Иван дает чаевые великолепному цыганскому артисту, Иван воображает, как слышит звук ее суставов, когда она танцует. Пивеар и Волохонский стараются передать аллитерацию в русской фразе хрящ хрустит как «хруст хряща»; Драйблат вообще упускает это из виду. Все три переводчика проигрывают из кости в кости мозжечок идиот. Пивеар и Волохонский лучше справляются с более простым «потоком костного мозга от кости к кости», в отличие от словесного «костного мозга внутри нее, перетекающего из кости в кость». Но слово «костный мозг» на самом деле млн. Слово Лескова — мозжечка. Да, в русском языке есть уменьшительное от «костный мозг». В русском есть уменьшительное для всего. Неудивительно, что при переводе Лескова, распространителя современных народных сказок на миниатюрно-богатую идиому крестьянской России, переводчики боролись на английский: английский, язык, аналитические и интеллектуальные регистры которого так колонизированы импортом, и чья собственная народная идиома была нарушена. на множество широко распространенных диалектов, от Глазго до лондонского Ист-Энда и Алабамы, на которые переводчики свободно погружаются из-за простонародья.Пивер и Волохонский исполняют американское «play hooky» для «прогульщика» и южноанглийское «mug» для «лица». Любовь Лескова к простому человеку не доходит до того, что позволяет крестьянам рассказывать свои собственные истории; их обрамляют мета-рассказчики, говорящие на более благородном русском языке, и Лесков расширяет разделение своей привычкой присыпать дискурс своих народных персонажей недоразумениями. Пивеар и Волохонский прилагают героические усилия, чтобы перевести их, но даже в оригинале они являются покровительственным отвлечением, и где в «Очарованном страннике» , Пивеар и Волохонский переводят малапропизм misanery как «миссионерство», я восхищаюсь Дрейблатом за игнорируя болтовню и превращая ее в «миссионеров».

Иван в «Очарованном страннике» может быть богатырем , но он авантюрист без квеста, герой без цели, кроме той, что находится прямо перед ним. Его передвижение по фактически бесконечным просторам России, захваченной татарами, убийство красивой цыганской девушки по ее просьбе, влюбленность в лошадь, женитьба на 13-летней девушке, желание побороться за пинки, участие в соревнованиях по порке, Выкармливая младенца козьим молоком, став монахом, нанесите на карту точки психического компаса, которые соперничают за тоскующую русскую психику — концептуальный Запад, рай, земной экстаз.Сияющие сооружения просветления и порядка в отблеске заходящего солнца; крайнее унижение, которое также есть мир и покой, перед богом более благородным, чем он сам, страдающим богом, одновременно жалким и властным; и стремление к удовольствиям за пределами гедонизма, отказ от сексуальных, музыкальных, алкогольных, эстетических желаний, оставляющий любого, кто находится рядом, поражен шрапнелью похоти.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.